Былины

Нерассказанный сон

При тоем царе при Федоре Васильиче
Жил-был боярин богатыий.
У него было три сына, три любимыих,
И выстроил всем по дому по великому.
Посылал он перво сына старшего
Во свой во дом новостроенный,
Сам говорил таковы слова:
«Ах же ты, мое чадо милое!
Что тебе во снях привидится,
Тот мне сон порасскажи».
Ему во снях ничего не привиделось.
По другую ночь послал сына среднего —
И ему ничего не привиделось.
По третью ночь послал сына младшего —
Ему чуден сон привиделся:
«Как бы я в тазу ноги мыл,
А отец опосля тую воду пил».
Убоялся удалый добрый молодец
И не смел того сна порассказать.
Рассердился родитель его батюшка,
Отдал его во слуги-рабы
Тому ли большему боярину.
Он служил у боярина три году,
Верой-правдою служил неизменною,
А боярин его любил-жаловал.
И стал у него боярин спрашивать:
«Скажи мне, удалый добрый молодец,
За что тебя отдал ко мне батюшка?»
Говорит удалый добрый молодец:
«А привиделся мне-ка чуден сон,
И не сказал я сну родитель-батюшку». —
«Скажи мне-ка сон родительский».
Говорит удалый добрый молодец:
«Не сказал я сну родитель-батюшку,
Не скажу и тебе, своему барину».
Рассердился он на удала добра молодца,
Отдал его во солдатушки.
Молодой Иванушко Васильевич
Он в солдатушках служит три году
У того царя Федора Васильевича,
Верой-правдою служил неизменною,
А царь его любил-жаловал.
И стал его царь спрашивать:
«Ты скажи, удалый добрый молодец,
За что тебя барин отдал во солдатушки?» —
«Не сказал ему я сну отцовского». —
«Скажи мне-ка сон родительский;
Не скажешь мне сну отцовского —
Посажу тебя в тюрьму богадельную».
И говорит ему Иван Васильевич:
«Не сказал я сну родитель-батюшку
И не сказал своему барину,
Не скажу тебе, царское величество!»
Рассердился царь Федор Васильевич,
Посадил его в тюрьму богадельную,
Сам поехал за сине море —
Свататься на Настасье-царевичной
У того царя Василья Левидова.
Провожала его любима сестра,
Молода Анна свет Васильевна,
Простилась она и воротилася,
Домой пошла и заплакала,
Зашла она к затюремщичкам,
Подавала им по милостины.
Говорил ей удалый добрый молодец:
«Ай же ты, Анна Васильевна!
Уехал твой братец за сине море,
Не будет он взад во живности».
Тут она порасплакалась,
Стала у него выспрашивать:
«Ты скажи, удалый добрый молодец,
Почему ты можешь знать,
Можешь знать и высказывать?»
Тогда он порасхвастался:
«Когда сделаешь со мной заповедь великую —
Пойдешь за меня замуж
И назовешься моей молодой женой, —
Тогда избавлю от смерти от напрасныя
Твоего братца любимого».
Тут молода Анна Васильевна
Бежала к отцу ко духовному;
Писали они тут духовную
И давали ему золотой казны,
Столько давали, сколько надобно.
Отправляли его за сине море.
Едучись по тому синю морю,
Услыхал удалый добрый молодец
Шумячись сорок разбойников.
Закричал удалый добрый молодец:
«Ай же вы, братцы-товарищи!
Приставайте к круту бережку».
Выходил он на крутой бережок,
Приходил к сорока разбойникам
И стал их допрашивать:
«Ай же вы, удалые добрые молодцы!
Скажите мне, заповедайте,
Чего вы промежду собой спорите?»
Сказали они ему, заповедали:
«Есть у нас одна шапочка,
Одна шапочка-невидимочка:
Не можем мы ю поразделить,
На том мы и пораздорили».
Говорит удалый добрый молодец:
«Я разделю эту шапочку:
Натяну я свой тугий лук,
Наложу я стрелочку каленую,
Стрелю в одну сторону;
Бежите вы вслед за стрелочкой, —
Кто с этой стрелочкой сравняется,
Тому она доставается».
Натягивал он свой тугий лук,
Налагал-то стрелочку каленую,
Стрелил в одну сторону;
Тут они, сорок разбойничков,
Бросались за этой стрелочкой;
А он, удалый добрый молодец,
Тяпнул шапочку-невидимочку,
Садился во свою лодочку
И поезжал вперед по синю морю.
И услыхал опять удалый добрый молодец
Шумячись сорок разбойничков.
Приставал он к круту бережку,
Приходил к сорока разбойничкам
И стал их допрашивать:
«Ай же вы, удалые добры молодцы!
Скажите мне, заповедайте,
Что вы промежду собой спорите?»
Сказали они ему, заповедали:
«Есть у нас одна скатереточка,
Скатереточка-хлебосолочка:
Не можем мы ю поразделить,
На том мы и пораздорили».
Говорит удалый добрый молодец:
«Я разделю эту скатереточку:
Натяну я свой тугий лук,
Наложу я стрелочку каленую,
Стрелю в одну сторону;
Бежите вы вслед за стрелочкой,
– Кто с этой стрелочкой сравняется,
Тому она доставается».
Натягивал он свой тугий лук,
Налагал-то стрелочку каленую,
Стрелил в одну сторону;
Тут они, сорок разбойничков,
Бросались за этой стрелочкой;
А он, удалый добрый молодец,
Тяпнул скатереточку-хлебосолочку,
Убежал на свою лодочку
И поезжал вперед по синю морю.
И услыхал опять удалый добрый молодец
Шумячись сорок разбойников.
Приставал он к круту бережку,
Приходил к сорока разбойничкам
И стал их допрашивать:
«Ай же вы, удалые добры молодцы!
Скажите мне, заповедайте,
Что вы между собой спорите?»
Сказали они ему, заповедали:
«Нашли мы ковер самолетныий:
Не можем его поразделить,
На том мы и пораздорили».
Говорит удалый добрый молодец:
«Я разделю ковер самолетныий:
Натяну я свой тугий лук,
Наложу я калену стрелу,
Стрелю в одну сторону;
Бежите вы вслед за стрелочкой, —
Кто с этой стрелочкой сравняется,
Тому ковер доставается».
Натягивал он свой тугий лук,
Налагал-то стрелочку каленую,
Стрелил в одну сторону;
Тут они, сорок разбойников,
Бросались за этой стрелочкой;
А он, удалый добрый молодец,
Тяпнул ковер самолетныий,
Убежал на свою лодочку
И поехал вперед по синю морю.
Доехал он по синю морю
Ко тому царю ко заморскому,
Ко грозному Василью Левидову;
Становился во пристань великую
Между тех червленыих кораблей
На своей на малой на лодочке.
Выходил он на крутой бережок,
Стретается царю своему земельному
И сам ему не спознается:
«Скажи мне, царь, заповедай-ка,
Чего ты идешь, сам кручинишься?
Ведь ты здесь у царя теперь сватаешь».
Говорит царь Федор Васильевич:
«Сватал я у царя Василия Левидова.
Он дал мне заповедь великую:
Ко тому ко дню ко завтрию
Шить башмаки сафьянные,
Какие он еще вздумает.
А буде не сошью по разуму, —
Отрубит мне буйну голову».
Говорит удалый добрый молодец:
«Поди-ка на свой червлен корабль,
Ложись-ка спать рано с вечера,
Утро будет оно мудрое,
Мудренее будет утро вечера:
А все это тебе поисправится».
Одевает он шапочку-невидимочку,
Приходит он к грозному царю,
Ко грозному царю Василию Левидову.
Шьют там у него сапожники,
Шьют-то башмаки зелен сафьян.
Тут удалый добрый молодец
Утянул он сафьяну зеленого,
Столько утянул, сколько надобно.
Как сшили башмаки сапожнички,
А он шил одним кончиком,
Положил башмаки на гвоздики
И унес их, башмаки зелен сафьян.
Прохватилися удалые добры молодцы
И видят, что башмачки они спортили;
Тут они закручинились,
Перешили башмаки, понаводили.
Тут-то удалому добру молодцу
Попадает поутру Федор Васильевич,
Подавает он башмаки зелен сафьян,
Сам говорит таковы слова:
«На-кась ти, Федор Васильевич!
Снеси ты башмачки зелен сафьян
Ко тому Василью ко Левидову,
А только наперед не показывай,
Чтобы были они с царскими равные».
Приходит Федор Васильевич
Во тыя палаты государевы,
Ко тому Василью ко Левидову,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, грозный Василий Левидович!
Исполнил я твою заповедь великую.
Покажи-тко свои башмачики,
И тогда буду свои показывать».
Как сличили они башмачики —
Его башмачики лучше их,
Из того же сафьяну из зеленого.
Говорил Василий Левидович:
«Ай же ты, Федор Васильевич!
Ко тому ко дню ко завтрию
Сшей-ка шубу черных соболей,
А паволоку, какую я вздумаю».
Закручинился царь, запечалился,
Пошел на свой червлен корабль,
Попадает ему удалый добрый молодец:
«Ай же ты, царь Федор Васильевич!
Ты чего идешь, сам кручинишься?» —
«Грозный царь Василий Левидович
Накинул на меня службу великую:
Ко тому ко дню ко завтрию
Сшить шуба черных соболей,
А паволока, какую вздумает он;
Не сошью буде шубы по разуму —
Отрубит мне-ка буйну голову».
Говорит Иванушко Васильевич:
«Поди-ка на свой червлен корабль,
Ложись-ка спать рано с вечера,
Утро будет оно мудрое,
Мудренее будет утро вечера:
Будет тебе шуба черных соболей».
Одевает он шапочку-невидимочку,
Приходит он ко грозному царю,
Ко грозному царю Василью ко Левидову.
Шьют там у него добрые молодцы,
Шьют-то шубу черных соболей,
А паволоку-то – дорогого самита.
Тут-то Иванушко Васильевич
Утянул он черных соболей,
Утянул он дорогого самита,
Столько утянул, сколько надобно.
Как сшили они шубу черных соболей,
Сшил он шубу белой ниточкой;
А заснули удалые добрые молодцы —
Утянул он их шубу черных соболей,
А повесил свою шубу на стоечке.
Прохватились тут добрые молодцы
И видят, что шубу они спортили;
Тут они закручинились,
Перешили шубу, понаводили.
Как удалому добру молодцу
Попадает поутру Федор Васильевич,
Подавает он шубу черных соболей,
Сам говорит таковы слова:
«На-кась ти шуба черных соболей,
Снеси ю ко Василью ко Левидову,
А только наперед не показывай,
Чтобы была она с царскою равная».
Приходит Федор Васильевич
Во тыя палаты государевы,
Ко тому Василью ко Левидову,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, грозный Василий Левидович!
Исполнил я твою заповедь великую.
Покажи-тко свою шубу черных соболей,
И тогда буду свою показывать».
Как показали они шубу черных соболей —
Его-то шуба лучше их,
А паволока дорогого самита.
Говорил Василий Левидович:
«Ай же ты, Федор Васильевич!
Ко тому ко дню ко завтрию
Наживи-тко три волосика,
Три волосика золоченыих,
Чтоб на каждой волосиночке по жемчужинке.
Не наживешь трех волосиков —
Отрублю тебе буйну голову,
А наживешь буде три волосика, —
Отдам завтра за тебя замуж свою дочи».
Закручинился царь, запечалился,
Пошел на свой червлен корабль,
Попадает ему удалый молодец:
«Ай же ты, царь Федор Васильевич!
Ты чего идешь, сам кручинишься?»
«Грозный царь Василий Левидович
Накинул на меня службу великую:
Ко тому ко дню ко завтрию
Нажить мне-ка три волосика,
Три волосика золоченыих,
Чтоб на каждой волосиночке по жемчужинке.
Не наживу буде трех волосиков —
Отрубит мне буйну голову;
А наживу я три волосика —
Отдает завтра за меня замуж свою дочи».
Говорит Иванушко Васильевич:
«Поди-ка на свой червлен корабль,
Ложись-ка спать рано с вечера,
Утро будет оно мудрое,
Мудренее будет утро вечера».
Тут-то молодая царевична,
Тая-то Настасья Левидовна,
Садилась она на червлен корабль
И поехала вперед по синю морю.
А был у ней дядюшка родимыий,
Родимый дядюшка златоволосыий,
Во тоем ли во царстве во Заморскоем.
Приезжала она ко царству Заморскому,
Выходила на крут бережок,
Шла-то в палаты государевы,
Ко тому ко дядюшке златоволосому:
«Ай же ты, любимый дядюшка!
Дай-ка мне три волосика,
Три волосика с буйной головы.
Неохота за царя идти за русского:
Как не будет у него трех волосиков —
Отрубят ему буйну голову».
Дал он ей три волосика.
А этот удалый добрый молодец,
Молодой Иванушко Васильевич,
Надевал шапочку-невидимочку,
Садился на ковер самолетныий,
И догонял Настасию Левидовну,
И заходил в палаты государевы.
Как тащила она три волосика,
А он хватил целой пясточкой;
Рассердился удалый добрый молодец,
Хватил он саблю вострую,
Отрубил царю буйну голову.
Приходит он к Федору Васильевичу,
Подает волос целу пясточку,
Подает ему буйну голову,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, Федор Васильевич!
Ступай-ка ты ко Василью Левидову,
Покажи волос целу пясточку,
Сам говори таковы слова:
«Если тебе мало целой пясточки,
Так есть у меня цела голова,
Цела голова, она отрублена.
Коли не выдашь своей дочери,
Отрублю тебе буйну голову».
Приходит Федор Васильевич
Во тыя палаты государевы,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, грозный Василий Левидович!
Вот тебе волос цела пясточка;
Если тебе мало этой пясточки,
Так есть у меня цела голова,
Цела голова, она отрублена.
Коли не выдашь своей дочери,
Отрублю тебе буйну голову».
Закручинился грозный царь, запечалился,
Повыдал замуж свою дочушку
За того за Федора Васильевича,
Дал он вслед сорок кораблей.
Говорил тут Иванушко Васильевич:
«Ай же ты, царь Федор Васильевич!
Скажи-тко царю Василью Левидову:
Пусть он про твоих заезжих добрых молодцев
Заведет пированье – почестен пир,
Покормит их он досыта, Напоит-то он их допьяна».
Грозный царь Василий Левидович
Заводил пированье – почестен пир
На многих князей, на бояр,
На всех полениц на удалыих
И на тыих добрых молодцев заезжиих.
Собиралися удалые добры молодцы
Во тыя палаты государевы,
Садилися за столики дубовые.
Как тут Иванушко Васильевич
Одел он шапочку-невидимочку,
Пошел в палаты государевы;
Как были там столы накрытые,
Обрал он ества сахарные,
Обрал он питьица медвяные,
И вышли все голодны добры молодцы,
Что нечего было ни есть, ни пить.
Тут Федор Васильевич
Звал того Василья Левидова
Со своими удалыми добрыми молодцами
На свой червлен корабль на почестен пир,
На свое-то угощеньице завозное.
Собирался царь Василий Левидович
Со своими удалыми добрыми молодцами
На его червлен корабль,
Садились за столики дубовые.
Как тут Иванушко Васильевич
Налагал свою скатереточку-хлебосолочку. —
Не могли они ествиц повыести,
Не могли они питьицев повыпити.
Говорил Федор Васильевич:
«Ай же ты, Василий Левидович!
На своем пированье – почестном пиру,
Во своих палатах государевых
Не мог ты заезжих добрых молодцев
Накормить досыта и напоить допьяна.
А на моем червленом корабле,
На моем угощеньице завозноем
Наедались твои молодцы досыта,
Напивались они допьяна,
Не могли они ествиц повыести,
Не могли они питьицев повыпити».
Тут царь Василий Левидович
Отпускал свою дочи любимую,
Отпустил сорок кораблей.
Поехали они по синю морю.
А этот Иванушко Васильевич
Садился на ковер самолетныий
И полетел вперед червленых кораблей,
Прилетал во землю во русскую
И садился в тюрьму богадельную.
Как приехал Федор Васильевич,
Стречает сестрица любимая,
Тая ли Анна Васильевна:
«Здравствуй, Федор Васильевич!
Здорово ль ездил за сине море?» —
«А все у меня благополучно ли?» —
«Если б не я, так ты бы и жив не был».
Говорил ей Федор Васильевич:
«А ты чем же мне там помогла?» —
«Подала я тебе башмачики зелен сафьян,
Подала тебе шубу черных соболей,
Подала тебе волос целу пясточку». —
«А кто у тебя ко мне отпущен был?» —
«Был отпущен затюремный добрый молодец;
А я давала ему заповедь великую,
Тому добру молодцу затюремному,
Тому Иванушку Васильевичу, —
Пойти за него замуж,
Когда избавит тебя от смерти напрасныя».
Приказал тут Федор Васильевич
Повыпустить Иванушка Васильева,
Отдавал за него Анну Васильевну,
Отделил ему полцарства-полменства.
Тут-то Иванушко Васильевич
Посылал звать своего родимого батюшка
И заводил про него пированье – почестен пир.
Накормили его ествами сахарными,
Напоили его питьями медвяными,
Положили спать в покои царские.
Как ездил Иванушко за сине море,
Простудил он ножки резвые;
Он их в теплой водушке отмачивал,
А простуду с них он вываживал,
Полагал он таз под кровать свою.
Как спал его родитель-батюшка,
Похотелося ему пить похмельному,
И взял он таз с-под кроватушки
И выпил тую теплу водушку.
И прохватился тут Иван Васильевич,
Схватился он за свою водушку:
«Кто повыпил мою водушку,
Тому отрублю буйну голову».
Говорит родитель его батюшка:
«Я выпил твою водушку». —
«Отрубить наб буйна голова,
Почему ты выпил мою водушку.
Рассердился ты на меня, батюшка,
Потому что я тебе сна не рассказал.
А я видел тот сон во твоем новом дому:
Как бы я в тазу ноги мыл,
А ты, батюшка, опосля тую воду пил,
И не смел того сна порассказать.
А тебе прощаю теперь твою вину».
Тут они с батюшкой помирилися,
Друг другу в ноги поклонилися,
И благословил его отец царствовать.
Тут век о Иванушке старину поют Синему морю на тишину,
А вам, добрым молодцам, на послушанье.
Девица-раскрасавица душа!
Есть котора круглолика и баска,
У той девушки по молодце великая тоска.
Есть котора румянешенька,
С молодцем идти радешенька.
Есть котора притолакиват ногой,
Поведем тую девицу за собой.
У которой было семеро ребят,
Братцы, той девки не кушайте,
Меня, молодца, послушайте.

Бутман Колыбанович

Как про бедного сказать да про белого,
Про удалого сказать дородна молодца.
Он и ходит-де, удалый добрый молодец,
На цареве-то ходит большом кабаке,
На кружале он ходит государевом;
Он и пьет много, детина, зелена вина,
Он не чарою пьет, сам не стаканами,
Он откатыват бочки-сороковочки;
Во хмелю-то сам детина выпивается,
Из речей-то Бутман-сын вышибается:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Пригожались у царя люди придворные,
Как придворные люди – губернаторы,
Губернаторы, люди толстобрюхие;
Они скоро пошли, царю доносили:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со ярости Петр сын Алексеевич!
У тя ходит на цареве большом кабаке,
На кружале-то ходит государевом
Молодой сын Бутман да Колыбанович;
Он и пьет много, детина, зелено вино,
Он не чарою пьет да не стаканами,
Он откатыват бочки-сороковочки;
Во хмелю-ту детина выпивается,
Из речей-то Бутман-сын похваляется:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Как горяча его кровь да разгорелася,
Могучи его плеча да расходилися,
Не увидел бы надежа свету белого,
Он послал бы трех слуг да немилостливых,
Немилостивых слуг да нежалостливых:
«Как сковать его, связать да так ко мне тащить».
Как пошли они, палачи все буятные,
Подошли они, Бутману низко кланялись:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Ты пойдем ко царю да на почестен пир,
Пировать-столовать да яства кушати». —
«Вы постойте-ка, ребята, поманитесь же,
Уж я выпью же чару зелена вина,
Я не малую чару – полтора ведра».
Уж берет-то он чару единой рукой,
Выпиват он чару единым духом.
Не окатила эта чара ретиво сердцо,
Не взвеселила эта чара буйну голову:
«Мы теперича пойдем да на почестен пир».
Подошли они ко гриням богатырскиим,
Как во те же палаты белы каменны,
Он ставал перед царя да на резвы ноги,
Как на те же коленки богатырские:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со яростью Петр Алексеевич!
Ты зачто меня зовешь да зачто требуешь?
Уже что же я тебе нонче наделал так?
Уже что я тебе да напрокучил так?»
Говорит-то надежа православный царь:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Уж ты ходишь на царевом большом кабаке,
На кружале ты ходишь государевом,
Уж ты пьешь же, Бутман, да зелено вино,
Во хмелю ты, детина, выпиваешься,
Во речах ты, детина, шибоват живешь:
«Уж я силушкою буду царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Засажу я тебя в стены каменны,
Я замкну тебя в замки окованы,
Я ссеку-де, срублю у тебя буйну голову».
Говорит же Бутман сын Колыбанович!
«Ты попомни-ка, надежа, сам подумай-ка,
Когда был ты, надежа, во чужой земле,
Уж ты был во земле да во поганой же,
Как во той во орде да во проклятой же,
Тебя кто же оттуль тогда повыкупил,
Тебя кто же оттуль тогда повыручил,
Тебя кто же оттуль тогда на свет спустил?»
«Не пустым ты, детина, похваляешься!
Уж я много тебе дам да золотой казны,
Города тебе дам да с пригородками,
Я села тебе дам да со деревнями». —
«Мне не надо твоя да золота казна,
Мне не надо города с пригородками,
Мне больши твои села со деревнями,
Только дай мне-ка пить вина безденежно,
Как безденежно вина да бескопеечно».
Царь писал ярлыки да скоры грамоты,
Рассылал ярлыки на четыре стороны,
Чтобы пить ему вино безденежно,
Как безденежно, Бутману, бескопеечно.
Тут зашел-то Бутман да во новый кабак,
Он и взял-де он бочку под праву руку,
Он топнул-де в пол да как правой ногой,
Как рассыпалась печь, печь кирпичная,
Как пошел-де Бутман вон на улицу:
«Уж вы ой еси, голи все кабацкие!
У кого у вас болят нынь буйны головы,
Выходите за мной да вон на улицу!»

Рахта Рагнозерский

Как во той ли губернии во Олонецкой,
Ай во том уезде во Пудожском,
В глухой деревне в Рагнозере,
Во той ли семье у Прокина
Как родился удалый добрый молодец.
Росту он был аршинного,
А весу был пудового,
Именем его назвали Иванушкой,
Неизвестный был его батюшка.
А стал тут молодец растеть-матереть,
И занялся он промыслом крестьянскиим.
И была у него сила необыкновенная:
Для двенадцати дровень приправы принашивал,
И на лыжах зимой к дому он прихаживал,
Он правой рукой дом поднимал,
А левой лыжи под угол совал.
И много он рыбы налавливал,
И рыбы мужикам он раздаивал.
А те мужики рагнозерские
Отправлялись они с рыбой в Каргополь;
В Каргополе их рыбы не приняли,
И поехали они тогда на Вологду;
А и в Вологде у них рыбы не приняли,
И поехали они в каменну Москву,
И приезжали они к каменну Москву.
А в те поры да в тое времечко
Во тую ли каменну Москву
Приезжал борец неверный,
И говорит он князю московскому:
«Уж ты ладь мне, князь, поединщика,
Чтобы мог он со мной справиться,
А не даешь мне поединщика,
Дак вашу ли каменну Москву я огнем сожгу».
И много тут находилось удалых добрых молодцев,
Борцов сильных матерыих;
Всех борол борец неверный,
А других и насмерть валил.
Как из-под той-то стороны, а из-под сиверской,
Как стоят тут мужички рагнозерские,
А сами говорят таково слово:
«Ну уж наш-то бы Рахта этого борца в кучу смял».
И приходит человек к ним неизвестный И их спрашивает:
«Кто есть у вас Рахта Рагнозерский?» —
«А наш-то Рахта Рагнозерский этого борца в кучу сомнет».
И садили тут мужиков рагнозерскиих
А во те ли погреба глубокие,
И посылали они скора гонца
Во ту деревню Рагнозерскую.
И приезжает скорый гонец
Он в ту деревню Рагнозерскую,
И говорит гонец московский:
«Здесь ли живет Рахта Рагнозерский?»
И отвечает ему женщина:
«Что здесь живет Рахта Рагнозерский,
Но ушел он в лес за вязями.
Но только ты послушай, добрый молодец.
Когда придет он с работушки,
Не серди ты его голодного
И не спрашивай холодного».
И сидит тут гонец под окошечком,
И смотрит он в леса дикие
Иль на тое на озерушко,
И видит он на озерушке —
Как остров с места движется.
И говорит он тут этой женщине:
«А скажи ты мне правду, женщина,
Что я вижу здесь на вашем озере —
Будто остров с места движется».
И отвечает ему женщина:
«Посмотри-ка ты внимательно —
Это Рахта идет с вязями,
Идет с вязями, со полозьями,
А с полозьями, с копыльями».
И приходил тут добрый молодец
А и к своему дому старому,
И скидал он с плеч свою ношицу,
Правой рукой он хату поднимал,
А левой рукой лыжи под пол подсовывал.
И приходит он в свою хату теплую,
И собирала ему обед женщина,
И наелся тут Рахта досыта.
И вставает тут гонец московский,
И говорит он тут Рахте таковы слова:
«Ой же ты, Рахта Рагнозерский,
А послушай-ка ты князя московского,
А сходи-ка ты в Москву на бореньице,
А со неверным сходи на состязаньице».
И говорит тут Рахта Рагнозерский:
«Я послушаю князя московского,
Я схожу в Москву на бореньице,
Со неверным на состязаиьице,
И скажи – когда буду я в каменной Москве,
То где мне искать князя московского?»
И говорит тут гонец московский:
«Когда будешь ты в каменной Москве,
То спроси ты князя московского,
И скажут тебе все доподлинно».
И гонец на коня садится,
А Рахта на лыжах становится
И попереди гонца в Москву ставится.
И вот искал он князя московского.
И кормили, поили тут его, молодца.
И приезжает тут гонец московский
Во тую ли каменну Москву,
И говорит он таковы слова:
«Есть ли здесь Рахта Рагнозерский?» —
«Есть таков, Рахта называется».
И говорит тут гонец московский:
«Держите его сутки голодного,
Голодного и холодного,
А потом спущайте на бореньице,
А со неверным на состязаньице».
И держали его сутки голодного,
И спущали его на бореньице,
А со неверным на состязаньице.
И выходит тут добрый молодец,
А тут ли Рахта Рагнозерский,
Со борцом на бореньице,
Со неверныим на состязаньице.
И говорит тут Рахта Рагнозерский:
«А боротися-то не знаю я,
А состязаться не умею я,
А привычка-то у нас женская».
И захватил он борца за могучи плечи
И смял его в кучу.
И говорит тут князь московский:
«Чем мне тебя, молодец, жаловать
За твою услугу за великую,
Иль пожаловать той золотой казной?»
И говорит тут Рахта Рагнозерский:
«Уж ты, великий князь московский,
А не жалуй ты меня золотой казной,
А доставь ты меня главнокомандующим
А над тем озером Рагнозерским,
Чтобы без моего да разрешения
А не ловили бы мелкой рыбушки».
И на это князь дал соглашение
И дает ему изволеньице.
А как приезжает он в деревню Рагнозерскую
И подъезжает к деревне Рагнозеро —
И попадает ему стрету родна доченька:
«Уж ты здравствуй, моя доченька!»
И на это дочь осердилася:
«У меня ведь есть другой папенька».
Тут ведь Рахта опечалился,
Подъезжает близко ко дому,
Попадает ему родно дитятко,
Молодой сынок да возлюбленный:
«Уж ты здравствуй, чадо милое,
Молодой сынок мой возлюбленный!»
И говорит сынок таковы слова:
«Уж ты здравствуй, родной папенька!» —
«Как живет теперь твоя маменька?»
И говорит ему родно дитятко:
«Ох ты, папенька мой возлюбленный!
Моя матушка, а твоя жена,
Загуляла она со езжалыим,
С неизвестным мне мужиком».
И говорит тут ему батюшка:
«А ты молчи, сынок, до время,
А мы пойдем теперь к твоей матушке,
А пойдем теперь к молодцу ее».
И приходит он к молодой жене,
А жена ему лукаво засмеялася:
«А ты долго ли был в каменной Москве,
А и как там тебе поборолося?»
И говорит тут Рахта Рагнозерский:
«Эх ты, женушка моя милая,
Как сходил я в каменну Москву,
Всю потратил свою силушку,
Изломал меня неверный друг,
Мои кости все повыломал,
Все бока мои повыщипал,
И теперь ты, молода жена.
Ты прими меня калекою,
Ты прими меня в дом ради нищего,
Ты напой и накорми меня».
И говорит тут ему женщина,
А его-то молода жена:
«А догулял ты нынче, молодец».
И на это Рахта не ревнуется,
Он жене своей повинуется,
Он заходит в свою хату теплую.
И накормила его женщина,
А что тая ли молода жена,
И валился Рахта на лавочку,
И немножко Рахта приправляется,
Ноет, стонет лежит всё до вечера.
И как той порой, да порой-времечком
Как в его квартиру заявляется,
Своей силой похваляется.
Тут удалый добрый молодец,
Атаман он шайки разбойников,
И садился он да хлеба кушать;
Рагнозерских рябчиков стали кушати,
Этот молодец стал похвалятися:
«А ты где гулял, добрый молодец?»
И говорит тут Рахта Рагнозерский:
«А я был во матушке каменной Москве,
Я боролся там с борцом неверныим,
Издержал я тут свою силушку;
А ты будь тогда мне другом верныим,
А ты корми меня до смерти,
Как моей жене полюбовничек».
И отвечает ему добрый молодец:
«А об этом ты не печалуйся;
Мы кормить тебя будем досыта
И вином поить тебя до смерти,
А смерть твоя будет быстрая».
И наливали зелена вина,
И походил спать он во спаленку
А с его-то молодой женой.
Тут как Рахта с постели поднимается,
Как идет он тут к своей баенке,
А байня людьми переполнена,
А разбойников сила там не считана.
И разгорелось сердце Рахтино,
Как он размахнул руками могучими,
Он раздернул стены баенки,
И потолок упал во баенке,
И раздавило там разбойников,
А хоть добрых удалых молодцов.
И приходит Рахта в свою хижину
И валится на лавочку
Старо по-старому и небывалому.
И прошла-то ночь осенняя,
И настало утро ясное,
И пробудилися все от того сна
И садилися за дубовы столы;
Они стали тут похмелятися,
Между другом другу похвалятися.
И говорит тут добрый молодец,
А по-нашему – вор-разбойничек:
«Как тебе сегодня, Рахта, спалося,
Что тебе сновиденьем виделося?»
И говорит Рахта Рагнозерский:
«А в ночи что мне крепко спалося,
В сновиденье мне что-то виделося,
Будто в нашей байне рагнозерской
Находилися там разбойники,
Да в байне стены пораздвинулись,
Потолок в байне расшатался,
И разбойников всех придавило».
Эти речи тому не слюбилися:
«Не напрасно ли тебе твой сон кажется?
А ты выпей, друг, зелена вина
От моего ли ты от имени.
Атаман я есть шайки разбойников,
А теперь тебе супротивничек,
А жене твоей полюбовничек».
И говорит тут Рахта Рагнозерский:
«Если было б во мне силушки,
Силы старой, старопрежнией,
Тебя, молодца, я погубливал».
И говорит тут ему разбойничек:
«А ты вспомни силу старую,
А мы выпьем рюмку новую».
И наливает ему тут стопку вина:
«На-ка, выпей на здоровьице,
А насчет ли своей молодой жены».
И принимал тут Рахта зелена вина,
И выпивал тут Рахта без отдыха,
И разгорелось его сердце молодецкое,
И говорит он таковы слова:
«Моя силушка не утрачена,
Я не буду вам повиноватися,
Я сумел в Москве состязатися
С неверными братьями, недругами,
А теперь пойду со разбойником».
И поднимается он с постелюшки,
И зазывает он разбойников,
Он за загривок брал – с пяток сок бежал.
И давно души у него уж не было.
И как ту жену он неверную
Он ножом ее в грудь пронизывал,
Да и тут свою дочь непокорную
Он с матерью тут улаживал.
И забрал он тут свое детище,
Своего сына любимого,
И походил он дорожкой дальноей,
И неизвестно пропал тут наш молодец,
Что Рахта Рагнозерский он без вести.

Молодец и Горе

Жил-был у батюшки, у матушки единый сын,
Захотелося на чужую на дальнюю сторонушку погуляти.
Отдавает ему отец, матушка
На ножки сапожки турец сафьян,
И пошили ему шубоньку дорогую,
И дали шапоньку ему черных соболей,
И давают ему денег пятьдесят рублей со полтиною.
Говорят ему, наказывают
Таковые словеса разумные:
«Чадо наше милое,
Чаделко наше любимое!
И будешь ты на чужей на дальней на сторонушке,
И прошла-пролегла дорожка
Мимо тот царев кабак:
И не ходи-тко ты на царев кабак,
Не пей чарочки зелена вина.
Как выпьешь ты чарочку зелена вина,
Возьмут твою шапоньку черных соболей,
И возьмут твою шубоньку дорогую,
И возьмут сапожки турец сафьян,
И бросят тебе лапотки липовые,
Подержаны, поношены да брошены.
И бросят тебе рогоженку липовую,
Подержану, поношену да брошену;
И возьмут денег пятьдесят рублей со полтиною».
Еще говорят ему, наказывают:
«Будешь ты как, хмельная головушка,
И будешь на почестном на большом пиру,
Не садись во место во большее:
Буде стоишь места большего,
Так посадят тебя во место во большее;
А буде не стоишь места большего,
Так осмеются люди добрые
И удалые дородны добры молодцы».
Еще говорят ему, наказывают
Таковые словеса разумные: «Не водись со женщиной кабацкою».
И пошел дородный добрый молодец
Путем, широкою дорогою.
Прошла-пролегла дорожка мимо царев кабак
И мимо кружало государево.
Выходила женщина кабацкая:
Личушко у ней – будто белый снег,
Глазушки – будто ясна сокола,
Бровушки – будто черна соболя.
Говорит ему словеса приличные:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Зайди, зайди на царев кабак,
Выпей винца не со множечко,
Облей-обкати свое ретивое сердечушко,
Развесели свою младую головушку,
Ходючись-бродючись по той чужой по дальней сторонушке».
Не послушал наказа отца-матерня,
И взяла она под рученьку под правую,
И ведет она на царев кабак,
И говорит словеса приличные:
«Как будешь ухмельная головушка,
Так провожу я тебя до своего до подворьица
И до своего до поместьица,
И тут я с тобою спать лягу».
И приходил он на царев кабак,
Крест кладет по-писаному,
Поклон ведет по-ученому,
На все на три, на четыре на сторонушки.
Все глядят удалы дородны добры молодцы.
Един удалый дородный добрый молодец
Выходит за столика дубового,
И наливал чару зелена вина,
И подносил упаву добру молодцу:
«Выпей, выпей винца не со множечко,
Облей-обкати свое ретивое сердечушко
И развесели свою младую головушку».
Он взял чарочку зелена вина
И повыглядел, высмотрел чарочку:
Во той во чарочке от края ключом кипит,
А посереди чарочки дым столбом стоит,
А в руках тая чарочка как огонь горит.
И выпил чарочку зелена вина,
И тут добрый молодец и спать залег.
Сняли его шубоньку дорогую,
Взяли шапоньку черных соболей,
Сняли сапожки турец сафьян
И взяли денег пятьдесят рублей со полтиною.
И бросили лапотки ему липовые,
Подержаны, поношены да брошены,
И бросили ему рогоженку липову,
Подержану, поношену да брошену.
И спит молодец, просыпается,
Просыпается и пробуждается:
Лег молодец – как маков цвет,
А стал молодец – как мать родила.
И сел на брусову белу лавочку,
Закручинился молодец, запечалился:
«Не послушался я наказа отца-матерня!»
Повыскочит Горюшко из запечья,
Стало Горюшко по кабаку поскакивати,
Поскакивает да поплясывает,
Поплясывает да выговаривает:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Не кручинься-ка ты, не печалуйся,
Учись горемычного прштевочке:
„В горе жить – не кручинну быть!»» —
«Умей меня, Горюшко, кормить-поить,
Кормить-поить, хорошо водить,
Учись горемычного припевочке».
Все пошли добры молодцы на почестен пир
И взяли, взяли в руки по калачику;
А ему было идти не во чем,
А взять калачика не во что.
Проговорит Горюшко серое:
«Надевай ты тулупец рогозенный,
Опоясывай по подольчику опоясочкой,
Обувай лапотки липовы
И учись ходить за…».
Надевал он тулупец рогозенный,
Опоясывал по подольчику опоясочкой,
И лапотки обувает липовы,
И пошел на почестен пир.
Он крест кладет по-писаному,
Поклон ведет по-ученому,
На все на три, на четыре сторонушки.
И все глядят многи добрые людюшки:
По кресту дородный добрый молодец
Ученого он отца, матери,
И по поклончикам дородный добрый молодец
Разумного роду-племени;
Посадить его во место во меньшее, —
Так быть ему кусочек поданный,
А пить чарочка ожурёная;
А посадить его во место во большее, —
Так осмеются многи добры людюшки.
Посадили его осеред стола.
И ел молодец досыта,
И пил молодец долюби,
И тут молодец и спать залег за золот стол.
И спит молодец, просыпается,
Просыпается, пробуждается.
Проговорят многи добрые людюшки:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Поди задайся ко купцу ко богатому на двенадцать лет:
Наживешь ты денег пятьдесят рублей,
Наживешь ты шубоньку дорогую,
Наживешь сапожки турец сафьян
И шапоньку черных соболей».
И пошел дородный добрый молодец,
Задался ко купцу ко богатому на двенадцать лет:
И день по день, и неделя по неделе, и год по год,
Быв как трава растет:
Прошло времечка двенадцать лет.
И нажил он себе денег шестьдесят рублей со полтиною,
И нажил шубоньку дорогую,
И нажил сапожки турец сафьян
И шапоньку черных соболей.
Скажут ему добрые людюшки:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Не ходи на почестный пир,
А поженись-ка ты, удаленький добрый молодец,
Возьми ты душку, душку девушку».
Проговорит Горюшко серое:
«Не слушай ты чужих умов-разумов,
Не женись, не бери душки, душки девушки;
Поди ты на царев кабак
И пей вина кабацкого
И закусывай медами стоялыма,
Стоялыма медами, сладкима».
И ушел упав на царев кабак,
И пил винца кабацкого
И закусывал медами стоялыма,
Стоялыма медами, сладкима,
И пропивал денег шестьдесят рублей со полтиною,
Пропивал шубоньку дорогую,
И сапожки турец сафьян,
И шапоньку черных соболей.
Пошел дородный добрый молодец
Ко черной реке ко Смородине,
И приходил ко черной реке ко Смородине,
Закричал добрый молодец громким голосом:
«Перевозчики вы, перевозчики!
Перевезите меня на тую на сторону».
Все проговорят перевозчики:
«Есть ли у тебя дать перевозного?» —
«Перевозного дать нечего». —
«А без перевозного мы не перевезем».
И сел он на камешек,
Закручинился, запечалился,
Пораздумался и порасплакался,
Повесил буйную голову,
Утупил ясные очи во сыру землю,
Хочет, хочет добрый молодец
Посягнуться на свои руки белые
Во тую черну реку Смородину.
А проговорят перевозчики:
«Перевезем мы на тую на сторону
Удалого дородна добра молодца».
Перевезли его как на тую на сторону,
Повернулся добрый молодец ясным соколом,
Подкладывал крыльица бумажные,
Поднимался выше леса под самую под облаку.
Он летит ясным соколом,
А Горюшко вслед черным вороном
И кричит громким голосом:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Хочешь улететь – да не улететь:
Не на час я к тебе, Горе, привязалося».
Падет добрый молодец на сыру землю,
Повернулся добрый молодец серым волком;
Стал добрый молодец серым волком поскакивать,
Горюшко вслед собакою,
Само бежит, кричит громким голосом:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Хочешь ускочить – да не ускочишь:
Не на час я к тебе, Горе, привязалося».
Хочет, хочет добрый молодец
Завернуться на боярский двор,
Задаться ко боярину на двенадцать лет,
И проговорит Горюшко серое:
«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!
Не слушай ты чужих умов-разумов,
Не ходи ты на боярский двор,
Не корми чужого отца, матери».
Велит Горюшко идти во честные во монастыри,
Велит Горюшко постричься и посхимиться.
И шел добрый молодец во честные во монастыри,
Постригся добрый молодец и посхимился.
И прошло тому времечка ровно три года,
И тут ему, добру молодцу, и смерть пришла.

Смерть Василия Буслаева

Под славным великим Новым-городом,
По славному озеру по Ильменю
Плавает-поплавает сер селезнь,
Как бы ярой гоголь доныривает, —
А плавает-поплавает червлен карабль
Как бы молода Василья Буслаевича,
А и молода Василья со его дружиною хоробраю,
Тридцать удалых молодцов:
Костя Никитин корму держит,
Маленький Потаня на носу стоит,
А Василе-ет по кораблю похаживает,
Таковы слова поговаривает:
«Свет моя дружина хоробрая,
Тридцать удалых добрых молодцов!
Ставьте карабль поперек Ильменя,
Приставайте молодцы ко Нову-городу!»
А и тычками к берегу притыкалися,
Сходни бросали на крутой бережок.
Походил тут Василей
Ко своему он двору дворянскому,
И за ним идут дружинушка хоробрая,
Только караулы оставили.
Приходит Василей Буслаевич
Ко своему двору дворянскому,
Ко своей сударыне матушке,
Матерой вдове Амелфе Тимофеевне.
Как вьюн, около ее увивается,
Просит благословение великое:
«А свет ты, моя сударыня матушка,
Матера вдова Амелфа Тимофеевна!
Дай мне благословение великое —
Идти мне, Василью, в Ерусалим-град
Со своею дружиною хоробраю,
Мне-ка Господу помолитися,
Святой святыни приложитися,
Во Ердане-реке искупатися».
Что взговорит матера Амелфа Тимофеевна:
«Гой еси ты, мое чадо милая,
Молоды Василей Буслаевич!
То коли ты пойдешь на добрыя дела,
Тебе дам благословение великое;
То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,
И не дам благословения великова,
А и не носи Василья сыра земля!»
Камень от огня разгорается,
А булат от жару растопляется, —
Материна сердце распущается,
И дает она много свинцу-пороху,
И дает Василью запасы хлебныя,
И дает оружье долгомерное.
«Побереги ты, Василей, буйну голову свою!»
Скоро молодцы собираются
И с матерой вдовой прощаются.
Походили оне на червлен карабль,
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали по озеру Ильменю.
Бегут оне уж сутки-другия,
А бегут уже неделю-другую,
Встречу им гости-карабельщики:
«Здравствуй, Василей Буслаевич!
Куда, молодец, поизволил погулять?»
Отвечает Василей Буслаевич:
«Гой еси вы, гости-карабельщики!
А мое-та ведь гулянье неохотное:
Смолода бита, много граблена,
Под старость надо душа спасти.
А скажите вы, молодцы, мне прямова путя
Ко святому граду Иерусалиму».
Отвечают ему гости-карабельщики:
«А и гой еси, Василей Буслаевич!
Прямым путем в Ерусалим-град
Бежать семь недель,
А окольной дорогой – полтора года:
На славном море Каспицкием,
На том острову на Куминскием
Стоит застава крепкая,
Стоят атаманы казачия,
Не много, не мало их – три тысячи;
Грабят бусы-галеры,
Разбивают червлены карабли».
Говорит тут Василей Буслаевич:
«А не верую я, Васюнька, ни в сон ни в чох,
А и верую в свой червленой вяз.
А беги-ка-тя, ребята, вы прямым путем!»
И завидел Василей гору высокую,
Приставал скоро ко круту берегу,
Походил-су Василей сын Буслаевич
На ту ли гору Сорочинскую,
А за ним летят дружина хоробрая.
Будет Василей в полугоре,
Тут лежит пуста голова,
Пуста голова – человечья кость.
Пнул Василей тое голову с дороги прочь,
Просвещится пуста голова человеческая:
«Гой еси ты, Василей Буславьевич!
Ты к чему меня, голову побрасоваешь?
Я, молодец, не хуже тебя был,
Умею, я, молодец, валятися
А на той горе Сорочинския.
Где лежит пуста голова,
Пуста голова молодецкая,
И лежать будет голове Васильевой!»
Плюнул Василей, прочь пошел.
«Али, голова, в тебе враг говорит
Или нечистой дух!»
Пошел на гору высокую,
На самой сопки тут камень стоит,
В вышину три сажени печатныя,
А и через ево только топор подать,
В долину три аршина с четвертью.
И в том-та подпись подписана:
«А кто-де станет у каменя тешиться,
А и тешиться-забавлятися,
Вдоль скакать по каменю, —
Сломить будет буйну голову».
Василей тому не верует,
Приходил со дружиною хороброю,
А и тешиться-забавлятися,
Поперек тово каменю поскакивати,
А вдоль-та ево не смеют скакать.
Пошли со горы Сорочинския,
Сходят оне на червлен карабль,
Подымали тонки парусы полотняные,
Побежали по морю Каспицкому,
На ту на заставу карабельную,
Где-та стоят казаки-разбойники,
А стары атаманы казачия.
На пристани их стоят сто человек
А и молоды Василей на пристань стань,
Сходни бросали на крут бережок,
И скочил-та Буслай на крут бережок,
Червленым вязом попирается.
Тут караульщики, удалы добры молодцы,
Все на карауле испужалися,
Много его не дожидаются,
Побежали с пристани карабельныя
К тем атаманам казачиям.
Атаманы сидят не дивуются,
Сами говорят таково слово:
«Стоим мы на острову тридцать лет,
Не видали страху великова,
Это-де идет Василей Буславьевич:
Знать-де полетка соколиная,
Видеть-де поступка молодецкая!»
Пошагал-та Василей со дружиною,
Где стоят атаманы казачия.
Пришли оне, стали во единой круг,
Тут Василей им поклоняется,
Сам говорит таково слово:
«Вздравствуйте, атаманы казачия!
А скажите вы мне прямова путя
Ко святому граду Иерусалиму».
Говорят атаманы казачия:
«Гой еси, Василей Буслаевич!
Милости тебе просим за единой стол хлеба кушати!»
Втапоры Василей не ослушался,
Садился с ними за единой стол.
Наливали ему чару зелена вина в полтора ведра,
Принимает Василей единой рукой
И выпил чару единым духом
И только атаманы тому дивуются,
А сами не могут и по полуведру пить.
И хлеба с солью откушали,
Собирается Василей Буслаевич
На свой червлен карабль.
Дают ему атаманы казачия подарки свои:
Первую мису чиста серебра
И другую – красна золота,
Третью – скатнова жемчуга.
За то Василей благодарит и кланеется,
Просит у них до Ерусалима провожатова.
Тут атаманы Василью не отказовали,
Дали ему молодца провожатова,
И сами с ним прощалися.
Собирался Василей на свой червлен корабль
Со своею дружиною хоробраю,
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали по морю Каспицкому.
Будут оне во Ердан-реке,
Бросали якори крепкия,
Сходни бросали на крут бережок.
Походил тут Василей Буслаевич
Со своею дружиною хороброю в Ерусалим-град.
Пришел во церкву соборную,
Служил обедни за здравие матушки
И за себя, Василья Буслаевича,
И обедню с панафидою служил
По родимом своем батюшке
И по всему роду своему.
На другой день служил обедни с молебнами
Про удалых добрых молодцов,
Что смолоду бито, много граблено.
И ко святой святыне приложился он,
И в Ердане-реке искупался.
И расплатился Василей с попами и с дьяконами,
И которыя старцы при церкви живут, —
Дает золотой казны не считаючи.
И походит Василей ко дружине из Ерусалима
На свой червлен карабль.
Втапоры ево дружина хоробрая
Купалися во Ердане-реке,
Приходила к ним баба залесная,
Говорила таково слово:
«Почто вы купаетесь во Ердан-реке?
А некому купатися, опричь Василья Буславьевича,
Во Ердане-реке крестился
Сам Господь Иисус Христос;
Потерять ево вам будет,
Большова атамана Василья Буславьевича».
И оне говорят таково слово:
«Наш Василей тому не верует,
Ни в сон, ни в чох».
И мало время поизойдучи,
Пришел Василей ко дружине своей,
Приказал выводить карабль из устья Ердань реки.
Подняли тонкие парусы полотняны,
Побежали по морю Каспицкому,
Приставали у острова Куминскова,
Приходили тут атаманы казачия
И стоят все на пристани карабельныя.
А и выскочил Василей Буслаевич
Из своего червленаго карабля.
Поклонились ему атаманы казачия:
«Здравствуй, Василей Буслаевич!
Здорово ли съездил в Ерусалим-град?»
Много Василей не баит с ними,
Подал письмо в руку им,
Что много трудов за их положил:
Служил обедни с молебнами за их, молодцов.
Втапоры атаманы казачия звали Василья обедати,
И он не пошел к ним,
Прощался со всеми теми атаманы казачьими,
Подымали тонкие парусы полотняныя,
Побежали по морю Каспицкому к Нову-городу
А и едут неделю споряду, А и едут уже другую,
И завидел Василей гору высокую Сорочинскую,
Захотелось Василью на горе побывать
Приставали к той Сорочинской горе,
Сходни бросали на ту гору,
Пошел Василей со дружиною
И будет он в полгоры,
И на пути лежит пуста голова, человечья кость,
Пнул Василей тое голову с дороги прочь,
Провещится пуста голова:
«Гой еси ты, Василей Буслаевич!
К чему меня, голову, попиноваешь
И к чему побрасоваешь?
Я, молодец, не хуже тебя был,
Да умею валятися на той горе Сорочинские
Где лежит пуста голова,
Лежать будет и Васильевой голове!»
Плюнул Василей, прочь пошел
Взошел на гору высокую,
На ту гору Сорочинскую,
Где стоит высокой камень,
В вышину три сажени печатныя,
А через ево только топором подать,
В долину – три аршина с четвертью
И в том та подпись подписана:
«А кто де у камня станет тешиться,
А и тешиться-забавлятися,
Вдоль скакать по каменю, —
Сломить будет буйну голову».
Василей тому не верует,
Стал со дружиною тешиться и забавлятися,
Поперек каменю поскаковати.
Захотелось Василью вдоль скакать,
Разбежался, скочил вдоль по каменю —
И не доскочил только четверти
И тут убился под каменем.
Где лежит пуста голова,
Там Василья схоронили.
Побежали дружина с той Сорочинской горы
На свой червлен карабль
Подымали тонки парусы полотняныя,
Побежали ко Нову-городу
И будут у Нова-города,
Бросали с носу якорь и с кормы другой,
Чтобы крепко стоял и не шатался он.
Пошли к матерой вдове,
к Амелфе Тимофеевне,
Пришли и поклонилися все,
Письмо в руки подали.
Прочитала письмо матера вдова, сама заплакала,
Говорила таковы слова
«Гой вы еси, удалы добры молодцы!
У меня ныне вам делать нечево
Подите в подвалы глубокия,
Берите золотой казны не считаючи».
Повела их девушка-чернавушка
К тем подвалам глубокиим,
Брали они казны по малу числу,
Пришли оне к матерой вдове,
Взговорили таковы слова:
«Спасиба, матушка Амелфа Тимофеевна,
Что поила-кормила,
Обувала и одевала добрых молодцов!»
Втапоры матера вдова Амелфа Тимофеевна
Приказала наливать по чаре зелена вина,
Подносит девушка-чернавушка
Тем удалым добрым молодцам,
А и выпили оне, сами поклонилися,
И пошли добры молодцы, кому куды захотелося.

Бой Василия Буслаева с новгородцами

Жил Буславьюшка – не старился,
Живучись, Буславьюшка преставился.
Оставалось у Буслава чадо милое,
Милое чадо рожоное,
Молодой Васильюшка Буславьевич.
Стал Васенька на улочку похаживать,
Не легкие шуточки пошучивать:
За руку возьмет – рука прочь,
За ногу возьмет – нога прочь,
А которого ударит по горбу —
Тот пойдет, сам сутулится.
И говорят мужики новгородские:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Тебе с этою удачей молодецкою
Наквасити река будет Волхова».
Идет Василий в широкие улочки,
Не весел домой идет, не радошен,
И стречает его желанная матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное,
Молодой Васильюшка Буславьевич!
Что идешь не весел, не радошен?
Кто же ти на улушке приобидел?» —
«А никто меня на улушке не обидел.
Я кого возьму за руку – рука прочь,
За ногу кого возьму – нога прочь,
А которого ударю по горбу —
Тот пойдет, сам сутулится.
А говорили мужики новгородские,
Что мне с эстою удачей молодецкою
Наквасити река будет Волхова».
И говорит мать таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Прибирай-ка себе дружину хоробрую,
Чтоб никто ти в Новеграде не обидел».
И налил Василий чашу зелена вина,
Мерой чашу полтора ведра,
Становил чашу середи двора
И сам ко чаше приговаривал:
«Кто эту чашу примет одной рукой
И выпьет эту чашу за единый дух,
Тот моя будет дружина хоробрая!»
И садился на ременчат стул,
Писал скорописчатые ярлыки,
В ярлыках Васенька прописывал:
«Зовет-жалует на почестен пир»;
Ярлычки привязывал ко стрелочкам
И стрелочки стрелял по Новуграду.
И пошли мужики новгородские
Из тоя из церквы из соборныя,
Стали стрелочки нахаживать,
Господа стали стрелочки просматривать:
«Зовет-жалует Василий на почестен пир».
И собиралися мужики новгородские увалами,
Увалами собиралися, перевалами,
И пошли к Василью на почестен пир.
И будут у Василья на широком на дворе,
И сами говорят таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Мы теперь стали на твоем дворе,
Всю мы у тя еству выедим
И все напиточки у тя выпьем,
Цветно платьице повыносим,
Красно золото повытащим».
Этыя речи ему не слюбилися.
Выскочил Василий на широкий двор,
Хватал-то Василий червленый вяз,
И зачал Василий по двору похаживати,
И зачал он вязом помахивати:
Куда махнет – туда улочка,
Перемахнет – переулочек;
И лежат-то мужики увалами,
Увалами лежат, перевалами,
Набило мужиков, как погодою.
И зашел Василий в терема златоверхие:
Мало тот идет, мало новой идет
Ко Васильюшке на широкий двор,
Идет-то Костя Новоторжанин
Ко той ко чаре зелена вина
И брал-то чару одной рукой,
Выпил эту чару за единый дух.
Как выскочит Василий со новых сеней,
Хватал-то Василий червленый вяз,
Как ударил Костю-то по горбу.
Стоит-то Костя – не крянется,
На буйной голове кудри не ворохнутся.
«Ай же ты, Костя Новоторжанин!
Будь моя дружина хоробрая,
Поди в мои палаты белокаменны».
Мало тот идет, мало новой идет,
Идет-то Потанюшка Хроменький
Ко Василью на широкий двор,
Ко той ко чаре зелена вина,
Брал-то чару одной рукой
И выпил чару за единый дух.
Как выскочит Василий со новых сеней,
Хватал-то Василий червленый вяз,
Ударит Потанюшку по хромым ногам:
Стоит Потанюшка – не крянется,
На буйной голове кудри не ворохнутся.
«Ай же Потанюшка Хроменький!
Будь моя дружина хоробрая,
Поди в мои палаты белокаменны».
Мало тот идет, мало новой идет,
Идет-то Хомушка Горбатенький
Ко той ко чаре зелена вина,
Брал-то чару одной рукой
И выпил чару за единый дух.
Того и бить не шел со новых сеней:
«Ступай-ка в палаты белокаменны
Пить нам напитки сладкие,
Ества-то есть сахарные,
А бояться нам в Новеграде некого!»
И прибрал Василий три дружины в Новеграде.
И завелся у князя новгородского почестен пир
На многих князей, на бояр,
На сильных могучиих богатырей.
А молодца Василья не почествовали.
Говорит матери таковы слова:
«Ай же ты, государыня матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна!
Я пойду к князьям на почестен пир».
Возговорит Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное!
Званому гостю место есть,
А незваному гостю места нет».
Он, Василий, матери не слушался,
А взял свою дружину хоробрую
И пошел к князю на почестен пир.
У ворот не спрашивал приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Прямо шел во гридню столовую.
Он левой ногой во гридню столовую,
А правой ногой за дубовый стол,
За дубовый стол, в большой угол,
И тронулся на лавочку к пестно-углу,
И попихнул Василий правой рукой,
Правой рукой и правой ногой:
Все стали гости в пестно-углу;
И тронулся на лавочку к верно-углу,
И попихнул левой рукой, левой ногой:
Все стали гости на новых сенях.
Другие гости перепалися,
От страху по домам разбежалися.
И зашел Василий за дубовый стол
Со своей дружиною хороброю.
Опять все на пир собиралися,
Все на пиру наедалися,
Все на почестном напивалися,
И все на пиру порасхвастались.
Возговорил Костя Новоторжанин:
«А нечем мне-ка, Косте, похвастати;
Я остался от батюшки малешенек,
Малешенек остался и зеленешенек.
Разве тым мне, Косте, похвастати:
Ударить с вами о велик заклад
О буйной головы на весь на Новгород,
Окроме трех монастырей – Спаса преображения,
Матушки Пресвятой Богородицы,
Да ещё монастыря Смоленского».
Ударили они о велик заклад,
И записи написали,
И руки приложили,
И головы приклонили:
«Идти Василью с утра через Волхов мост;
Хоть свалят Василья до мосту,
– Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову;
Хоть свалят Василья у моста, —
Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову;
Хоть свалят Василья посередь моста, —
Вести на казень на смертную,
Отрубить ему буйну голову.
А уж как пройдет третью заставу,
Тожно больше делать нечего».
И пошел Василий со пира домой,
е весел идет домой, не радошен.
И стречает его желанная матушка,
Честна вдова Авдотья Васильевна:
«Ай же ты, мое чадо милое,
Милое чадо рожоное!
Что идешь не весел, не радошен?»
Говорит Васильюшка Буславьевич:
«Я ударил с мужиками о велик заклад:
Идти с утра на Волхов мост;
Хоть свалят меня до моста,
Хоть свалят меня у моста,
Хоть свалят меня посередь моста, —
Вести меня на казень на смертную,
Отрубить мне буйну голову.
А уж как пройду третью заставу,
Тожно больше делать нечего».
Как услышала Авдотья Васильевна,
Запирала в клеточку железную,
Подперла двери железные
Тым ли вязом червленыим.
И налила чашу красна золота,
Другую чашу чиста серебра,
Третью чашу скатна жемчуга,
И понесла в даровья князю новгородскому,
Чтобы простил сына любимого.
Говорит князь новгородский:
«Тожно прощу, когда голову срублю!»
Пошла домой Авдотья Васильевна,
Закручинилась пошла, запечалилась,
Рассеяла красно золото, и чисто серебро,
И скатен жемчуг по чисту полю,
Сама говорила таковы слова:
«Не дорого мне ни золото, ни серебро, ни скатен жемчуг.
А дорога мне буйная головушка
Своего сына любимого,
Молода Васильюшка Буслаева».
И спит Василий, не пробудится.
Как собирались мужики увалами,
Увалами собирались, перевалами,
С тыми шалыгами подорожными;
Кричат они во всю голову:
Ступай-ка, Василий, через Волхов мост,
Рушай-ка заветы великие!
И выскочил Хомушка Горбатенький,
Убил-то он силы за цело сто,
И убил-то он силы за другое сто,
Убил-то он силы за третье сто,
Убил-то он силы до пяти сот.
На смену выскочил Потанюшка Хроменький
И выскочил Костя Новоторжанин.
И мыла служанка, Васильева портомойница,
Платьица на реке на Волхове;
И стало у девушки коромыселко поскакивать,
Стало коромыселко помахивать,
Убило силы-то за цело сто,
Убило силы-то за другое сто,
Убило силы-то за третье сто,
Убило силы-то до пяти сот.
И прискочила ко клеточке железные,
Сама говорит таковы слова:
«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!
Ты спишь, Василий, не пробудишься,
А твоя-то дружина хоробрая
Во крови ходит, по колен бродит».
Со сна Василий пробуждается,
А сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, любезная моя служаночка!
Отопри-ка дверцы железные».
Как отперла ему двери железные,
Хватал Василий свой червленый вяз
И пришел к мосту ко Волховскому,
Сам говорит таковы слова:
«Ай же любезная моя дружина хоробрая!
Поди-тко теперь опочив держать,
А я теперь стану с ребятами поигрывать».
И зачал Василий по мосту похаживать,
И зачал он вязом помахивать:
Куда махнет – туда улица,
Перемахнет – переулочек;
И лежат-то мужики увалами,
Увалами лежат, перевалами,
Набило мужиков, как погодою.
И встрету идет крестовый брат,
Во руках несет шалыгу девяноста пуд,
А сам говорит таковы слова:
«Ай же ты, мой крестовый брателко,
Молодой курень, не попархивай,
На своего крестового брата не наскакивай!
Помнишь, как учились мы с тобой в грамоты:
Я над тобой был в то поры больший брат,
И нынь-то я над тобой буду больший брат».
Говорит Василий таковы слова:
«Ай же ты, мой крестовый брателко!
Тебя ля черт несет навстрету мне?
А у нас-то ведь дело деется, —
Головами, братец, играемся».
И ладит крестовый его брателко
Шалыгой хватить Василья в буйну голову.
Василий хватил шалыгу правой рукой,
И бил-то брателка левой рукой,
И пинал-то он левой ногой, —
Давно у брата и души нет;
И сам говорил таковы слова:
«Нет на друга на старого,
На того ли на брата крестового, —
Как брат пришел, по плечу ружье принес».
И пошел Василий по мосту с шалыгою.
И навстрету Васильюшку Буслаеву
Идет крестовый батюшка, старичище-пилигримище:
На буйной голове колокол пудов во тысячу,
Во правой руке язык во пятьсот пудов.
Говорит старичище-пилигримище:
«Ай же ты, мое чадолко крестовое,
Молодой курень, не попархивай,
На своего крестового батюшка не наскакивай!»
И возговорит Василий Буславьевич:
«Ай же ты, мой крестовый батюшка!
Тебя ли черт несет во той поры
На своего на любимого крестничка?
А у нас-то ведь дело деется, —
Головами, батюшка, играемся».
И здынул шалыгу девяноста пуд,
Как хлыстнул своего батюшка в буйну голову,
Так рассыпался колокол на ножевые черенья:
Стоит крестный – не крянется,
Желтые кудри не ворохнутся.
Он скочил батюшку против очей его
И хлыстнул-то крестного батюшка
В буйну голову промеж ясны очи —
И выскочили ясны очи, как пивны чаши.
И напустился тут Василий на домы на каменные.
И вышла Мать Пресвятая Богородица
С того монастыря Смоленского:
«Ай же ты, Авдотья Васильевна!
Закличь своего чада милого,
Милого чада рожоного,
Молода Васильюшка Буслаева,
Хоть бы оставил народу на семена».
Выходила Авдотья Васильевна со новых сеней,
Закликала своего чада милого.

Садко

А как ведь во славноем в Нове-граде
А и как был Садко да гусельщик-от,
А и как не было много несчетной золотой казны,
А и как только он ходил по честным пирам,
Спотешал как он да купцей, бояр,
Веселил как он их на честных пирах.
А и как тут над Садком топерь да случилосе:
Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир,
А и не зовут как другой день на почестен пир,
А и как третий день не зовут да на почестен пир.
А и как Садку теперь да соскучилось,
А и пошел Садко да ко Ильмень он ко озеру,
А и садился он на синь на горюч камень,
А и как начал играть он во гусли яровчаты,
А играл с утра как день топерь до вечера.
А и по вечеру как по поздному
А и волна уж в озере как сходиласе,
А как ведь вода с песком топерь смутиласе;
А и устрашился Садко топеречку да сидети он.
Одолел как Садка страх топерь великии,
А и пошел вон Садко да от озера,
А и пошел Садко как во Нов-город.
А опять как прошла топерь темна ночь,
А и опять как на другой день
Не зовут Садка да на почестен пир,
А другой-то да не зовут его на почестен пир,
А и как третий-то день не зовут на почестен пир.
А и как опять Садку топерь да соскучилось,
А пошел Садко ко Ильмень да он ко озеру,
А и садился он опять на синь да на горюч камень,
У Ильмень да он у озера.
А и как начал играть он опять во гусли во яровчаты,
А играл уж как с утра день до вечера.
А и как по вечеру опять как по поздному
А и волна как в озере сходиласе,
А и как вода с песком теперь смутиласе;
А и устрашился опять Садко да новгородскии,
Одолел Садка уж как страх теперь великии.
А как пошел опять как от Ильмень да от озера,
А как он пошел во свой да он во Нов-город.
А и как тут опять над ним да случилосе:
Не зовут Садка да на почестен пир,
А и как тут опять другой день не зовут Садка да на почестен пир,
А и как третий день не зовут Садка да на почестен пир.
А и опять Садку теперь да соскучилось,
А и пошел Садко ко Ильмень да ко озеру,
А и как он садился на синь горюч камень
да об озеро, А и как начал играть во гусли во яровчаты,
А и как ведь опять играл он с утра до вечера,
А волна уж как в озере сходиласе,
А вода ли с песком да смутиласе;
А тут осмелился как Садко да новгородскии,
А сидеть играть как он об озеро.
А и как тут вышел царь водяной топерь со озера,
А и как сам говорит царь водяной да таковы слова:
«Благодарим-ка, Садко да новгородскии!
А спотешил нас топерь да ты во озери:
А у мня было да как во озери,
А и как у мня столованье да почестен пир,
А и как всех развеселил у мня да на честном пиру
А и любезных да гостей моих.
А и как я не знаю топерь, Садка, тебя да чем пожаловать:
А ступай, Садко, топеря да во свой во Нов-город;
А и как завтра позовут тебя да на почестен пир,
А и как будет у купца столованье почестен пир,
А и как много будет купцей на пиру, много новгородскиих;
А и как будут все на пиру да напиватисе,
Будут всё на пиру да наедатисе,
А и как будут всё похвальбами теперь да похвалятисе,
А и кто чим будет теперь да хвастати,
А и кто чим будет теперь да похвалятисе:
А иной как будет хвастати да несчетной золотой казной,
А как иной будет хвастать добрым конем,
Иной буде хвастать силой, удачей молодецкою,
А иной буде хвастать молодый молодечеством,
А как умной-разумной да буде хвастати
Старым батюшкой, старой матушкой,
А и безумный дурак да буде хвастати,
А й своей он как молодой женой.
А ты, Садко, да похвастай-ко:
«А я знаю, что во Ильмень да во озери
А что есте рыба-то – перья золотые ведь».
А как будут купцы да богатыи
А с тобой да будут споровать,
А что нету рыбы такою ведь
А что топерь да золотые ведь;
А ты с ними бей о залог топерь великии;
Залагай свою буйну да голову,
А как с них выряжай топерь
А как лавки-во ряду да во гостиноем
С дорогими да товарамы.
А потом свяжите невод да шелковой,
Приезжайте вы ловить да во Ильмень во озеро,
А закиньте три тони во Ильмень да во озери,
А я кажну тоню дам топерь по рыбины,
Уж как перья золотые ведь.
А и получишь лавки во ряду да во гостиноём
С дорогима ведь товарамы.
А и потом будешь ты, купец, Садко, как новгородскии,
А купец будешь богатыи».
А и пошел Садко во свой да как во Нов-город.
А и как ведь да на другой день
А как позвали Садка да на почестен пир
А и к купцу да богатому.
А и как тут да много собиралосе
А и к купцу да на почестен пир
А купцей как богатыих новгородскиих;
А и как все теперь на пиру напивалися,
А и как все на пиру да наедалисе,
А и похвальбами всё похвалялисе.
А кто чем уж как теперь да хвастает,
А кто чем на пиру да похваляется:
А иной хвастае как несчетной золотой казной,
А иной хвастае да добрым конем,
А иной хвастае силой, удачей молодецкою;
А и как умной топерь уж как хвастает
А и старым батюшком, старой матушкой,
А и безумный дурак уж как хвастает,
А и как хвастае да как своей молодой женой.
А сидит Садко, как ничем да он не хвастает,
А сидит Садко, как ничем он не похваляется;
А и как тут сидят купцы богатые новгородскии,
А и как говорят Садку таковы слова:
«А что же, Садко, сидишь, ничем же ты не хвастаешь,
Что ничем, Садко, да ты не похваляешься?»
А и говорит Садко таковы слова:
«Ай же вы, купцы богатые новгородскии
А и как чем мне, Садку, топерь хвастати,
А как чем-то, Садку, похвалятися?
А нету у мня много несчетной золотой казны,
А нету у мня как прекрасной молодой жены,
А как мне, Садку, только есть одным да мне похвастати:
Во Ильмень да как во озери
A есте рыба как перья золотые ведь».
А и как тут купцы богатые новгородскии,
А и начали с ним да оны споровать:
Во Ильмень да что во озери
А нету рыбы такою что,
Чтобы были перья золотые ведь.
А и как говорил Садко новгородскии:
«Дак заложу я свою буйную головушку,
Боле заложить да у мня нечего».
А оны говоря: «Мы заложим в ряду да во гостиноем
Шесть купцей, шесть богатыих».
А залагали ведь как по лавочке,
С дорогима да с товарамы.
А и тут после этого А связали невод шелковой,
А и поехали ловить как в Ильмень да как во озеро,
А и закидывали тоню во Ильмень да ведь во озери,
А рыбу уж как добыли – перья золотые ведь;
А и закинули другу тоню во Ильмень да ведь во озери,
А и как добыли другую рыбину – перья золотые ведь;
А и закинули третью тоню во Ильмень да ведь во озери,
А и как добыли уж как рыбинку – перья золотые ведь.
А теперь как купцы да новгородские богатыи
А и как видят, делать да нечего,
А и как вышло правильно, как говорил Садко да новгородскии,
А и как отперлись оны да от лавочек,
А в ряду да во гостиноем,
А и с дорогима ведь с товарамы.
А и как тут получил Садко да новгородскии,
А и в ряду во гостиноём
А шесть уж как лавочек с дорогима он товарамы,
А и записался Садко в купцы да в новгородскии,
А и как стал топерь Садко купец богатыи.
А как стал торговать Садко да топеричку, В своем да он во городи,
А и как стал ездить Садко торговать да по всем местам,
А и по прочим городам да он по дальниим,
А и как стал получать барыши да он великии.
А и как тут да после этого
А женился как Садко купец новгородскии богатыи,
А еще как, Садко, после этого,
А и как выстроил он палаты белокаменны,
А и как сделал, Садко, да в своих он палатушках,
А и как обделал в теремах всё да по-небесному
А и как на небе пекет да красное уж солнышко, —
В теремах у его пекет да красно солнышко;
А и как на небе светит млад да светел месяц, —
У его в теремах да млад светёл месяц;
А и как на небе пекут да звезды частыи, —
А у его в теремах пекут да звезды частыи;
А и как всем изукрасил Садко свои палаты белокаменны.
А и топерь как ведь после этого
А и собирал Садко столованье до почестен пир,
А и как всех своих купцей богатыих новгородскиих,
А и как всех-то господ он своих новгородскиих,
А и как он ещё настоятелей своих да новгородскиих;
А и как были настоятели новгородские,
А и Лука Зиновьев ведь да Фома да Назарьев ведь;
А ещё как сбирал-то он всих мужиков новгородскиих,
А и как повел Садко столованье – почестен пир богатый,
А топерь как все у Садка на честном пиру,
А и как все у Садка да напивалисе,
А и как все у Садка теперь да наедалисе,
А и похвальбами-то все да похвалялисе.
А и кто чем на пиру уж как хвастает,
А и кто чим на пиру похваляется:
А иной как хвастае несчетной золотой казной,
А иной хвастае как добрым конем,
А иной хвастае силой могучею богатырскою,
А иной хвастае славным отечеством,
А иной хвастат молодым да молодечеством;
А как умной-разумной как хвастает
Старым батюшкой да старой матушкой,
А и безумный дурак уж как хвастает
А и своей да молодой женой.
А и как ведь Садко по палатушкам он похаживат,
А и Садко ли-то сам да выговариват:
«Ай же вы, купцы новгородские, вы богатыи,
Ай же все господа новгородскии,
Ай же все настоятели новгородскии,
Мужики как вы да новгородскии!
А у меня как вси вы на честном пиру,
А вси вы у меня как пьяны, веселы,
А как вси на пиру напивалисе,
А и как все на пиру да наедалисе,
А и похвальбами все вы похвалялисе.
А и кто чим у вас теперь хвастает:
А иной хвастае как былицею,
А иной хвастае у вас да небылицею.
А как чем буде мне, Садку, теперь похвастати?
А и у мня, у Садка новгородского,
А золота казна у мня топерь не тощится,
А цветное платьице у мня топерь не держится,
А и дружинушка хоробрая не изменяется;
А столько мне, Садку, буде похвастати
А и своей мне несчетной золотой казной:
А и на свою я несчетну золоту казну,
А и повыкуплю я как всё товары новгородскии,
А и как всё худы товары я, добрые,
А что не буде боле товаров в продаже во городи».
А и как ставали тут настоятели ведь новгородскии
А и Фома да Назарьев ведь,
А Лука да Зиновьев ведь,
А и как тут вставали да на резвы ноги
А и как говорили сами ведь да таковы слова:
«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскии!
А о чем ли о многом бьешь с нами о велик заклад,
Ежели выкупишь товары новгородскии,
А и худы товары все, добрыи,
Чтобы не было в продаже товаров да во городи?»
А и говорит Садко им наместо таковы слова:
«Ай же вы, настоятели новгородски!
А сколько угодно у мня хватит заложить бессчетной золотой казны».
А и говоря настоятели наместо новгородскии:
«Ай же ты, Садко да новгородскии!
А хоть ударь с намы ты о тридцати о тысячах».
А ударил Садко о тридцати да ведь о тысячах.
А и как всё со честного пиру разьезжалисе,
А и как всё со честного пиру разбиралисе,
А и как по своим домам, по своим местам.
А и как тут Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как он на другой день вставал по утру да по раному,
А и как ведь будил он свою дружинушку хоробрую,
А и давал как он да дружинушки,
А и как долюби он бессчетныи золоты казны;
А как спущал он по улицам торговыим,
А и как сам прямо шел во гостиной ряд,
А и как тут повыкупил он товары новгородскии,
А и худы товары все, добрые.
А и ставал как на другой день
Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как он будил дружинушку хоробрую,
А и давал уж как долюби бессчетныи золоты казны,
А и как сам прямо шел во гостиный ряд, —
А и как тут много товаров принавезено,
А и как много товаров принаполнено
А и на ту на славу великую новгородскую.
Он повыкупил ещё товары новгородскии,
А и худы товары все, добрыи.
А и на третий день вставал Садко, купец богатый новгородскиий,
А и будил как он да дружинушку хоробрую,
А и давал уж как долюби дружинушки
А и как много несчетной золотой казны,
А и как распущал он дружинушку по улицам торговыим,
А и как сам он прямо шел во гостиный ряд, —
А и как тут на славу великую новгородскую
А и подоспели как товары ведь московскии,
А и как тут принаполнился как гостиной ряд
А и дорогими товарамы ведь московскима.
А и как тут Садко топерь да пораздумался:
«А и как я повыкуплю ещё товары всё московскии,
А и на тую на славу великую новгородскую,
А и подоспеют ведь как товары заморскии:
А и как ведь топерь уж как мне, Садку,
А и не выкупить как товаров ведь
Со всего да со бела свету.
А и как лучше пусть не я да богатее,
Садко купец да новгородскиий,
А и как пусть побогатее меня славный Нов-город,
Что не мог-де я да повыкупить
А и товаров новгородскиих,
Чтобы не было продажи да во городи;
А лучше отдам я денежок тридцать тысячей,
Залог свой великиий!»
А отдавал уж как денежок тридцать тысячей,
Отпирался от залогу да великого.
А потом как построил тридцать караблей,
Тридцать караблей, тридцать черныих,
А и как ведь свалил он товары новгородскии
А и на черные на карабли,
А и поехал торговать купец богатый новгородскиий
А и как на своих на черных на караблях.
А поехал он да по Волхову,
А и со Волхова он во Ладожско,
А со Ладожского выплывал да во Неву-реку,
А и как со Невы-реки как выехал на синё морё.
А и как ехал он по синю морю,
А и как тут воротил он в Золоту Орду.
А и как там продавал он товары да ведь новгородскии,
А и получал он барыши топерь великии,
А и как насыпал он бочки ведь сороковки-ты
А и как красного золота;
А и насыпал он много бочек да чистого серебра,
А ещё насыпал он много бочек мелкого, он крупного скатняго жемчугу.
А как потом поехал он из-за Золотой Орды,
А и как выехал топеричку опять да на сине море.
А и как на синем море устоялисе да черны карабли,
А и как волной-то бьет и паруса-то рвет,
А и как ломат черны карабли,
А все с места нейдут черны карабли.
А и воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий,
А и ко своей он дружинушки хоробрыи:
«Ай же ты, дружина хоробрая!
А и как сколько ни по морю ездили,
А мы морскому царю дани да не плачивали.
А топерь-то дани требует морской-то царь в сине море».
А и тут говорит Садко, купец богатый новгородскиий:
«Ай же ты, дружина хоробрая!
А и возьмите-тко вы, мечи-тко в сине море
А и как бочку-сороковку красного золота».
А и как тут дружина да хоробрая
А и как брали бочку-сороковку красного золота,
А метали бочку в сине море.
А и как все волной-то бьет, паруса-то рвет,
А и ломат черны карабли да на синём мори, —
Всё нейдут с места карабли да на синем мори.
А и опять воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий
А и своей как дружинушки хоробрыи:
«Ай же ты, дружинушка моя ты хоробрая!
А видно мало этой дани царю морскому в сине море:
А и возьмите-тко вы, мечи-тко в сине море
А и как другую ведь бочку чистого серебра».
А и как тут дружинушка хоробрая
А кидали как другую бочку в сине море
А как чистого да серебра.
А и как все волной-то бьет, паруса-то рвет,
А и ломат черны карабли да на синем мори,
А всё нейдут с места карабли да на синем мори.
А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как своей он дружинушке хоробрыи:
«Ай же ты, дружина хоробрая!
А видно, этой мало как дани в сине море:
А берите-тко третью бочку да крупного, мелкого скатного жемчугу,
А кидайте-тко бочку в сине море».
А как тут дружина хоробрая
А и как брали бочку крупного, мелкого скатного жемчугу,
А кидали бочку в сине море.
А и как всё на синем море стоят да черны карабли.
А волной-то бьет, паруса-то рвет,
А и как все ломат черны карабли, —
А и всё с места нейдут да черны карабли.
А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий
А своей как дружинушке он хоробрыи:
«Ай же ты, любезная как дружинушка да хоробрая!
А видно, морской-то царь требуе как живой головы у нас в сине море.
Ай же ты, дружина хоробрая!
А и возьмите-тко, уж как делайте
А и да жеребья да себе волжаны;
А и как всяк свои имена вы пишите на жеребьи,
А спущайте жеребья на сине море;
А я сделаю себе-то жеребий на красное-то на золото.
А и как спустим жеребья топерь мы на сине море:
А а как чей у нас жеребий топерь да ко дну пойдет,
А тому идти как у нас да в сине море».
А у всёй как у дружины хоробрыи
А и жеребья топерь гоголём плывут,
А и у Садка купца, гостя богатого, да ключом на дно.
Ай говорит Садко таковы слова:
«А и как эти жеребьи есть неправильни;
А и вы сделайте жеребьи как на красное да золото,
А я сделаю жеребий да дубовыи.
А и как вы пишите всяк свои имена да на жеребьи,
А и спущайте-тко жеребьи на сине море:
А и как чей у нас жеребий да ко дну пойдет,
А тому как у нас идти да в сине море».
А и как вся тут дружинушка хоробрая
А и спущали жеребья на сине море,
А и у всей как у дружинушки хоробрыи
А и как всё жеребья как теперь да гоголем плывут,
А Садков как жеребий да теперь ключом на дно.
А и опять говорил Садко да таковы слова:
«А как эти жеребьи есть неправильни.
Ай же ты, дружина хоробрая!
А и как делайте вы как жеребьи дубовыи,
А и как сделаю я жеребий липовой,
А как будем писать мы имена всё на жеребьи,
А спущать уж как будем жеребья мы на сине море,
А топерь как в остатниих:
Как чей топерь жеребий ко дну пойдет,
А и тому как идти у нас да в сине море».
А и как тут вся дружина хоробрая
А и как делали жеребьи все дубовые,
А он делал уж как жеребий себе липовой,
А и как всяк свои имена да писали на жеребьи,
А и спущали жеребья на сине море.
А у всей дружинушки ведь хоробрыей
А и жеребья теперь гоголем плывут да на синем мори,
А и у Садка, купца богатого новгородского, ключом на дно.
А как тут говорил Садко таковы слова:
«А и как видно, Садку да делать топерь нечего,
А и самого Садка требует царь морской да в сине море.
Ай же ты, дружинушка моя да хоробрая, любезная!
А и возьмите-тко вы, несите-тко
А и мою как чернильницу вы вальячную,
А и неси-тко как перо лебединоё,
А и несите-тко вы бумаги топерь вы мне гербовыи».
А и как тут как дружинушка ведь хоробрая
А несли ему как чернильницу да вальячную,
А и несли как перо лебединоё,
А и несли как лист-бумагу как гербовую.
А и как тут Садко, купец богатый новгородскиий,
А садился он на ременчат стул
А к тому он к столику ко дубовому,
А и как начал он именьица своего да он отписывать:
А как отписывал он именья по Божьим церквам,
А и как много отписывал он именья нищей братии,
А как ино именьицо он отписывал да молодой жены,
А и достальнёё именье отписывал дружине он хоробрыей.
А и как сам потом заплакал он,
Говорил он как дружинушке хоробрыей:
«Ай же ты, дружина хоробрая да любезная!
А и полагайте вы доску дубовую на сине море,
А что мне свалиться, Садку, мне-ка на доску,
А не то как страшно мне принять смерть во синем мори».
А и как тут он ещё взимал с собой свои гусёлка яровчаты,
А и заплакал горько, прощался он с дружинушкой хороброю,
А и прощался он теперичку со всим да со белым светом,
А и как он теперичку прощался ведь
А со своим он со Новым со городом.
А потом свалился на доску он на дубовую,
А и понесло как Садка на доски да по синю морю.
А и как тут побежали черны-ты карабли,
А и как будто полетели черны вороны,
А и как тут остался теперь Садко да на синем мори.
А и как ведь со страху великого
А заснул Садко на той доске на дубовыи.
А как ведь проснулся Садко, купец богатый новгородскиий,
А и в Окиян-мори да на самом дни,
А увидел – сквозь воду пекет красно солнышко,
А как ведь очутилась возле палата белокаменна.
А заходил как он в палату белокаменну:
А и сидит теперь как во палатушках
А и как царь-то морской теперь на стуле ведь.
А и говорит царь-то морской таковы слова:
«А и как здравствуйте, купец богатыи,
Садко да новгородский!
А и как сколько ни по морю ездил ты,
А и как морскому царю дани не плачивал в сине море,
А и теперь уж сам весь пришел ко мне да во подарочках.
Ах, скажут, ты мастер играть во гусли во яровчаты:
А поиграй-ко мне как в гусли во яровчаты».
А как тут Садко видит, в синем море делать нечего:
Принужон он играть как во гусли во яровчаты.
А и как начал играть Садко как во гусли во яровчаты,
А как начал плясать царь морской теперь в синем мори,
А от него сколебалосе все сине море,
А сходилася волна да на синем мори,
А и как стал он разбивать много черных караблей да на синем мори,
А и как много стало ведь тонуть народу да в сине море
А и как много стало гинуть именьица да в сине море,
А как теперь на синем мори многи люди добрыи,
А и как многи ведь да люди православные
От желаньица как молятся Николы да Можайскому,
А и чтоб повынес Николай их угодник из синя моря.
А как тут Садка новгородского как чёснуло в плечо да во правое
А и как обвернулся назад Садко, купец богатый новгородскиий —
А стоит как топерь старичок да назади уж как белыи, седатыи,
А и как говорил да старичок таковы слова:
«А и как полно те играть, Садко, во гусли во яровчаты в синем мори!»
А и говорит Садко как наместо таковы слова:
«А и топерь у меня не своя воля да в синем мори,
Заставлят как играть меня царь морской».
А и говорил опять старичок наместо таковы слова:
«А и как ты, Садко, купец богатый новгородскиий!
А и как ты струночки повырви-ко,
Как шпенёчики повыломай,
А и как ты скажи теперь царю морскому ведь:
А и у мня струн не случилосе,
Шпенечиков у мня не пригодилосе,
А и как боле играть у мня не во что.
А тебе скажет как царь морской:
„А и не угодно ли тебе, Садко, женитися
в синем мори А и на душечке как на красной девушке?»
А и как ты скажи ему топерь да в синем мори,
А и скажи: царь морской, как воля твоя топерь в синем мори,
А и как что ты знашь, то и делай-ко.
А и как он скажет тебе да топеречку:
„А и заутра ты приготовляйся-тко,
А и Садко, купец богатый новгородскиий,
А и выбирай, как скажет, ты девицу себе по уму, по разуму».
Так ты смотри, перво три ста девиц ты стадо пропусти,
А ты другое три ста девиц ты стадо пропусти,
А как третье три ста девиц ты стадо пропусти,
А в том стаде на конци на остатнием
А и идет как девица-красавица,
А по фамилии как Чернава-то:
Так ты эту Чернаву-то бери в замужество,
А и тогда ты, Садко, да счастлив будешь.
А и как лягешь спать первой ночи ведь,
А смотри, не твори, блуда никакого-то
С той девицей со Чернавою.
Как проснешься тут ты в синем мори,
Так будешь в Нове-граде на крутом кряжу,
А о ту о реченку о Чернаву-то.
А ежели сотворишь как блуд ты в синем мори,
Так ты останешься навеки да в синем мори.
А когда ты будешь ведь на святой Руси,
Да во своем да ты да во городи,
А и тогда построй ты церковь соборную
Да Николы да Можайскому,
А и как есть я Никола Можайскиий».
А как тут потерялся топерь старичок да седатыи.
Ай как тут Садко, купец богатый новгородский, в синем мори,
А и как струночки он повырывал,
Шпенечики у гуселышек повыломал,
А не стал ведь он боле играти во гусли во яровчаты.
А и остоялся как царь морской,
Не стал плясать он топерь в синем мори,
А и как сам говорил уж царь таковы слова:
«А что же не играшь, Садко, купец богатый новгородскиий,
А и во гусли ведь да во яровчаты?»
А и говорил Садко таковы слова:
«А и топерь струночки как я повырывал,
Шпенечики я повыломал,
А у меня боле с собой ничего да не случилосе»,
А и как говорил царь морской:
«Не угодно ли тебе жениться, Садко, в синем мори,
А и как ведь на душечке на красной да на девушке?»
А и как он наместо говорил ему:
«А и теперь как волюшка твоя надо мной в синем мори».
А и как тут говорил уж царь морской:
«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскиий!
А и заутра выбирай себе девицу да красавицу
По уму себе да по разуму».
А и как дошло дело до утра ведь до ранняго,
А и как стал Садко, купец богатый новгородскиий,
А и как пошел выбирать себе девицы-красавицы,
А и посмотрит, стоит уж как царь морской.
А и как три ста девиц повели мимо их-то ведь,
А он-то перво три ста девиц да стадо пропустил,
А друго он три ста девиц да стадо пропустил,
А и третье он три ста девиц да стадо пропустил.
А посмотрит, позади идет девица-красавица,
А и по фамилии что как зовут Чернавою.
А он ту Чернаву любовал, брал за себя во замужество
А и как тут говорил царь морской таковы слова:
«А и как ты умел да женитися, Садко, в синем мори».
А теперь как пошло у них столованье да почестен пир в синем мори,
А и как тут прошло у них столованье да почестен пир,
А и как тут ложился спать Садко, купец богатый новгородскиий,
А в синём мори он с девицею с красавицей,
А во спальней он да во теплоей;
А и не творил с ней блуда никакого, да заснул в сон во крепкии.
А и как он проснулся, Садко, купец богатый новгородскиий,
Ажно очутился Садко во своем да во городи,
О реку о Чернаву на крутом кряжу.
А и как тут увидел – бежат по Волхову
А свои да черные да карабли,
А как ведь дружинушка как хоробрая
А поминают ведь Садка в синем мори,
А и Садка, купца богатого, да жена его
А поминат Садка со своей дружиною хороброю.
А как тут увидала дружинушка,
Что стоит Садко на крутом кряжу да о Волхово,
А и как тут дружинушка вся она расчудоваласе,
А и как тому чуду ведь сдивоваласе,
Что оставили мы Садка да на синем мори,
А Садко впереди нас да во своем во городи.
А и как встретил ведь Садко дружинушку хоробрую,
Все черные тут карабли.
А как теперь поздоровкались,
Пошли во палаты Садка, купца богатого.
А как он топеречку здоровался со своей с молодой женой.
А и теперь как он после этого
А и повыгрузил он со караблей
А как все свое да он именьицо,
А и повыкатил как он всю свою да несчетну золоту казну,
А и теперь как на свою он несчетну золоту казну
А и как сделал церковь соборную Николы да Можайскому,
А и как другую церковь сделал Пресвятыи Богородицы.
А и топерь как ведь да после этого
А и как начал Господу Богу он да молитися,
А и о своих грехах да он прощатися.
А как боле не стал выезжать да на сине море,
А и как стал проживать во своем да он во городи.
А и теперь как ведь да после этого А и тому да всему да славы поют.

Вавило и скоморохи

У честной вдовы да у Ненилы
А у ней было чадо Вавило.
А поехал Вавилушко на ниву,
Он ведь нивушку свою орати,
Еще белую пшеницу засевати,
Родну матушку хочё кормити.
А ко той вдовы да ко Ненилы
Пришли люди к ней веселые,
Веселые люди не простые,
Не простые люди, скоморохи.
«Уж ты здравствуешь, честна вдова Ненила!
У тя где чадо да нынь Вавило?» —
«А уехал Вавилушко на ниву,
Он ведь нивушку свою орати,
Еще белую пшеницу засевати,
Родну матушку хочё кормити».
Говорят как те ведь скоморохи:
«Мы пойдем к Вавилушку на ниву,
Он не идет ле с нами скоморошить?»,
А пошли к Вавилушку на ниву:
«Уж ты здравствуешь, чадо Вавило,
Тебе нивушка да те орати,
Еще белая пшеница засевати,
Родна матушка тебе кормити!» —
«Вам спасибо, люди веселые,
Веселые люди, скоморохи;
Вы куда пошли да по дороге?» —
«Мы пошли ведь тут да скоморошить;
Мы пошли на инищое царство
Переигрывать царя Собаку,
Еще сына его да Перегуду,
Еще зятя его да Пересвета,
Еще дочь его да Перекрасу.
Ты пойдем, Вавило, с нами скоморошить».
Говорило то чадо Вавило:
«Я ведь песен петь да не умею,
Я в гудок играть да не горазен».
Говорил Кузьма да со Демьяном:
«Заиграй, Вавило, во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособит».
Заиграл Вавило во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособил.
У того ведь чада у Вавила
А было в руках-то понюгальце, —
А и стало тут погудальце;
Еще были в руках у него да тут ведь вожжи, —
Еще стали шелковые струнки.
Еще то чадо да тут Вавило
Видит, люди тут да не простые,
Не простые люди те, святые;
Он походит с нима да скоморошить.
Он повел их да ведь домой же.
Еще тух честна вдова да тут Ненила
Еще стала тут да их кормити.
Понесла она хлебы те ржаные, —
А и стали хлебы те пшеные;
Понесла она куру ту варёну, —
Еще кура тут да ведь взлетела.
На печной столб села да запела.
Еще та вдова да тут Ненила
Еще видит, люди тут да не простые,
Но простые люди те, святые,
И спускат Вавила скоморошить.
А идут скоморохи по дороги.
На гумни мужик горох молотит.
«Тебе Бог помощь, да ведь крестьянин,
На бело горох да молотити!»
«Вам спасибо, люди веселые,
Веселые люди, скоморохи,
Вы куда пошли да по дороге?» —
«Мы пошли на инищое царство
Переигрывать царя Собаку,
Еще сына его да Перегуду,
Еще зятя его да Пересвета,
Еще дочь его да Перекрасу».
Говорил да тот да ведь крестьянин:
«У того царя да у Собаки
А окол двора да тын железный,
А на кажной тут да на тычинке
По человечьей-то сидит головке,
А на трех ведь на тычинках
Еще нету человечьих-то тут головок;
Тут и вашим-то да быть головкам». —
«Уж ты ой еси, да ты крестьянин!
Ты не мог добра нам ведь ‹и› сдумать,
Еще лиха ты бы нам не сказывал.
Заиграй, Вавило, во гудочек,
А во звончатый во переладец;
А Кузьма с Демьяном припособят».
Заиграл Вавило во гудочек,
А Кузьма с Демьяном припособил:
Полетели голубята ти стадами,
А стадами тут да табунами,
Они стали у мужика горох клевати.
Он ведь стал их тут кичигами шибати;
Зашибал, он думат, голубят-то, —
Зашибал да всех своих ребят-то.
«Я ведь тяжко тут да согрешил ведь:
Эта люди шли да не простые,
Не простые люди те, святые, —
Еще я ведь им да не молился».
А идут скоморохи по дороге,
А навстречу им иде мужик горшками торговати.
«Тебе Бог помощь да то, крестьянин,
А й тебе горшками торговати!» —
«Вам спасибо, люди веселые,
Веселые люди, скоморохи;
Вы куда пошли да по дороге?» —
«Мы пошли на инищое царство
Переигрывать царя Собаку,
Еще сына его да Перегуду,
Еще зятя его да Пересвету,
Еще дочь его да Перекрасу».
Говорил да тот да ведь крестьянин:
«У того царя да у Собаки
А окол двора да тын железный,
А на каждой тут да на тычинке
По человечьей-то сидит головке,
А на трех-то ведь на тычинках
Нет человечьих да тут головок;
Тут вашим да быть головкам». —
«Уж ты ой еси, да ты крестьянин!
Ты не мог добра да нам ведь сдумать,
Еще лиха ты бы нам не сказывал.
Заиграй, Вавило, во гудочек,
А во звончатый во переладец;
А Кузьма с Демьяном припособит».
Заиграл Вавило во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособил:
Полетели куропки с ребами,
Полетели пеструхи с чухарями,
Полетели марьюхи с косачами;
Еще стали мужику-то по оглоблям-то садиться.
Он ведь стал тут их да бити
А во свой ведь воз да класти,
А поехал мужик да в городочек,
Становился он да во рядочек,
Развязал да он да свой возочек —
Полетели куропки с ребами,
Полетели пеструхи с чухарями
Полетели марьюхи с косачами.
Посмотрел во своем-то он возочку, —
Еще тут у него одни да черепочки.
«Ой, я тяжко тут да согрешил ведь:
Это люди шли да не простые,
Не простые люди ти, святые, —
Еще я ведь им год не молился».
А идут скоморохи по дороге.
Еще красная да тут девица,
А она белье да полоскала.
«Уж ты здравствуешь, красна девица,
На бело холсты да полоскати!» —
«Вам спасибо, люди веселые,
Веселые люди, скоморохи;
Вы куды пошли да по дороге?» —
«Мы пошли на инищое царство
Переигрывать царя Собаку,
Еще сына его да Перегуду,
Еще зятя его да Пересвета,
Еще дочь его да Перекрасу».
Говорила красная девица:
«Пособи вам Бог переиграти
И того царя да вам Собаку,
Еще сына его да Перегуду,
Еще зятя его да Пересвета,
А и дочь его да Перекрасу». —
«Заиграй, Вавило, во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособит».
Заиграл Вавило во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособил.
А у той у красной у девицы
А были у ней холсты ти ведь холщовы, —
Еще стали шелковы да атласны.
Говорит как красная девица:
«Тут люди шли да не простые,
Не простые люди те, святые, —
Еще я ведь им да не молилась».
А идут скоморохи по дороге,
А идут на инищое царство.
Заиграл да тут да царь Собака,
Заиграл Собака во гудочек,
А во звончатый во переладец, —
Еще стала вода да прибывати:
Еще хоче водой их потопити.
«Заиграй, Вавило, во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособит».
Заиграл Вавило во гудочек,
И во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособил:
И пошли быки те тут стадами
А стадами тут да табунами,
Еще стали воду да упивати,
Еще стада вода да убывати.
«Заиграй, Вавило, во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособят».
Заиграл Вавило во гудочек,
А во звончатый во переладец,
А Кузьма с Демьяном припособил:
Загорелось инищое царство
И сгорело с краю и до краю.
Посадили тут Вавилушка на царство.
Он привез ведь тут да свою матерь.

Сорок калик

А из пустыни было Ефимьевы,
Из монастыря из Боголюбова
Начинали калики наряжатися
Ко святому граду Иерусалиму, —
Сорок калик их со каликою.
Становилися во единый круг,
Они думали думушку единую,
А едину думушку крепкую:
Выбирали большего атамана,
Молоды Касьяна сына Михайлыча.
А и молоды Касьян сын Михайлович
Кладет он заповедь великую
На всех тех дородных молодцев:
«А идтить нам, братцы, дорога неближняя,
Идти будет ко городу Иерусалиму,
Святой святыне помолитися,
Господню гробу приложитися,
Во Ердань-реке искупатися,
Нетленною ризой утеретися;
Идти селами и деревнями,
Городами теми с пригородками.
А в том-то ведь заповедь положена:
Кто украдет, или кто солжет,
Али кто пустится на женский блуд,
Не скажет большему атаману,
Атаман про то дело проведает, —
Едина оставить во чистом поле
И окопать по плеча во сыру землю».
И в том-то заповедь подписана,
Белые рученьки исприложены:
Атаман – Касьян сын Михайлович,
Податаманья – брат его родной,
Молоды Михайла Михайлович.
Пошли калики во Ерусалим-град,
А идут неделю уже споряду,
Идут уже время немалое,
Подходят уже они под Киев-град,
Сверх тое реки Череги,
На его потешных на островах,
У великого князя Владимира.
А и вышли они из раменья,
Встречу им-то Владимир-князь,
Ездит он за охотою,
Стреляет гусей, белых лебедей,
Перелетных малых уточек,
Лисиц, зайцев всех поганивает.
Пригодилося ему ехати поблизости,
Завидели его калики тут перехожие,
Становилися во единый круг,
Клюки-посохи в землю потыкали,
А и сумочки исповесили,
Скричат калики зычным голосом.
Дрогнет матушка сыра земля,
С дерев вершины попадали,
Под князем конь окарачился,
А богатыри с коней попадали,
А Спиря стал постыривать,
Сема стал пересемывать.
Едва пробудится Владимир-князь,
Рассмотрил удалых добрых молодцев;
Они-то ему поклонилися,
Великому князю Владимиру,
Прошают у него святую милостыню,
А и чем бы молодцам душа спасти.
Отвечает им ласковый Владимир-князь:
«Гой вы еси, калики перехожие!
Хлебы с нами завозные,
А и денег со мною не годилося,
А и езжу я, князь, за охотою,
За зайцами и за лисицами,
За соболи и за куницами,
И стреляю гусей, белых лебедей,
Перелетных малых уточек.
Изволите вы идти во Киев-град,
Ко душе княгине Апраксевне,
Честна роду дочь, королевична,
Напоит, накормит вас, добрых молодцов,
Наделит вам в дорогу злата, серебра».
Недолго калики думу думали,
Пошли ко городу ко Киеву.
А и будут в городе Киеве,
Середи двора княженецкого, —
Клюки-посохи в землю потыкали,
А и сумочки исподвесили,
Подсумочья рыта бархата,
Скричат калики зычным голосом.
С теремов верхи повалялися,
А с горниц охлупья попадали,
В погребах питья сколыбалися.
Становилися во единый круг,
Прошают святую милостыню
У молоды княгини Апраксевны.
Молода княгиня испужалася,
А и больно она передрогнула;
Посылает стольников и чашников
Звать калик во светлу гридню
Пришли тут стольники и чашники,
Бьют челом, поклоняются
Молоду Касьяну Михайлову
Со своими его товарищами —
Хлеба есть во светлу гридню,
К молодой княгине Апраксевне.
А и тут Касьян не ослушался,
Походил во гридню во светлую;
Спасову образу молятся,
Молодой княгине поклоняются.
Молода княгиня Апраксевна,
Поджав ручки, будто турчаночки, —
Со своими нянюшки и мамушки,
С красными сенными деушки.
Молоды Касьян сын Михайлович
Садился в место большее
От лица его молодецкого,
Как бы от солнучка от красного
Лучи стоят великие.
Убирались тут всё добры молодцы,
А и те калики перехожие,
За те столы убраные
А и стольники, чашники
Поворачивают, пошевеливают
Своих они приспешников,
Понесли-то ества сахарные,
Понесли питья медвяные
А и то калики перехожие
Сидят за столами убраными,
Убирают ества сахарные,
А и те ведь пьют питья медяные.
И сидят они время – час, другой,
Во третьем часу подымалися,
Подымавши, они Богу молятся,
За хлеб, за соль бьют челом
Молодой княгине Апраксевне
И всем стольникам и чашникам;
И того они еще ожидаючи
У молодой княгиня Апраксевны, —
Наделила б на дорогу златом, серебром,
Сходить бы во град Иерусалим
А у молодой княгини Апраксевны
Не то в уме, не то в разуме:
Пошлет Алешеньку Поповича
Атамана их уговаривати
И всех калик перехожиих,
Чтоб не идти бы им сего дня и сего числа.
И стал Алеша уговаривати
Молода Касьяна Михайловича,
Зовет к княгине Апраксевне
На долгие вечеры посидети,
Забавные речи побаити,
А сидеть бы наедине во спальне с ней.
Молоды Касьян сын Михайлович, —
Замутилось его сердце молодецкое, —
Отказал он Алеше Поповичу,
Не идет на долгие вечеры
К молодой княгине Апраксевне
Забавные речи баити.
На то княгиня осердилася,
Посылает Алешеньку Поповича
Прорезать бы его суму рыта бархата,
Запихать бы чарочку серебряну,
Которой чарочкой князь на приезде пьет.
Алеша-то догадлив был,
Распорол суму рыта бархата,
Запихал чарочку серебряну
И зашивал ее гладехонько,
Что познать было не можно то.
С тем калики и в путь пошли,
Калики с широка двора;
С молодой княгиней не прощаются,
А идут калики – не оглянутся.
И верст десяток отошли они
От стольного города Киева, —
Молода княгиня Апраксевна
Посылает Алешу во погон за ним.
Молоды Алеша Попович млад
Настиг калик во чистом поле,
У Алеши вежство нерожденое,
Он стал с каликами здорити,
Обличает ворами, разбойниками:
«Вы-то, калики, бродите по миру по крещеному,
Кого окрадете, своим зовете;
Покрали княгиню Апраксевну,
Унесли вы чарочку серебряну,
Которой чарочкой князь на приезде пьет!»
А в том калики не даются ему,
Молоду Алеше Поповичу,
Не давались ему на обыск себе.
Поворчал Алешенька Попович млад,
Поехал ко городу Киеву,
И так приехал во стольный Киев-град.
Во то же время и во тот же час Приехал князь из чиста поля,
И с ним Добрынюшка Никитич млад.
Молода княгиня Апраксевна
Позовет Добрынюшку Никитича,
Посылает за каликами,
За Касьяном Михайловичем,
Втапоры Добрынюшка не ослушался,
Скоро доехал во чисто поле.
У Добрыни вежство рожденое и ученое;
Настиг он калик во чистом поле,
Скочил с коня, сам бьет челом:
«Гой еси, Касьян Михайлович!
Не наведи на гнев князя Владимира,
Прикажи обыскать калики перехожие,
Нет ли промежу вас глупого».
Молоды Касьян сын Михайлович
Становил калик во единый круг,
И велел он друг друга обыскивать
От малого до старого,
От старого и до больша лица,
До себя, млада Касьяна Михайловича.
Нигде-то чарочка не явилася,
У млада Касьяна пригодилася.
Брат его, молоды Михайла Михайлович,
Принимался за заповедь великую:
Закопали атамана по плеча,
‹Закопали› во сыру землю,
Едина оставили во чистом поле
Молода Касьяна Михайловича.
Отдавали чарочку серебряну
Молоду Добрынюшке Микитичу,
И с ним написан виноватый тут,
Молоды Касьян Михайлович.
Добрыня поехал он во Киев-град,
А и те калики в Ерусалим-град;
Молоды Касьян сын Михайлович
С ними, калики, прощается.
И будет Добрынюшка в Киеве
У млады княгини Апраксевны,
Привез он чарочку серебряну,
Виноватого назначено,
Молода Касьяна сына Михайлова.
А с того время-часу захворала она,
‹Захворала› скорбью недоброю,
Слегла княгиня в великое во огноище.
Ходили калики в Ерусалим-град,
Вперед шли три месяца.
А и будут в граде Ерусалиме,
Святой святыне помолилися,
Господню гробу приложилися,
Во Ердане-реке искупалися,
Нетленною ризою утиралися.
А всё-то молодцы отправили:
Служили обедни с молебнами
За свое здравие молодецкое,
По поклону положили за Касьяна Михайловича.
А и тут калики не замешкались,
Пошли ко городу Киеву,
И ко ласкову князю Владимиру.
А идут назад ужо месяца два,
На то место не угодили они,
Обошли маленькой сторонкою его.
Молода Касьяна Михайловича
Голосок наносит помалехоньку.
А и тут калики остоялися,
А и место стали опознавать;
Подалися малехонько и увидели
Молода Касьяна сын Михайлович‹а›, —
Он ручкой машет, голосом кричит.
Подошли удалы добры молодцы,
Вначале атаман, родной брат его,
Михайла Михайлович;
Пришли все они, поклонилися,
Стали здравствовать.
Подает он, Касьян, ручку правую,
А они-то к ручке приложилися,
С ним поцеловалися,
И все к нему переходили.
Молоды Касьян сын Михайлович
Выскакивал из сырой земли,
Как ясен сокол из тепла гнезда;
А все они, молодцы, дивуются
На его лицо молодецкое,
Не могут зрить добры молодцы;
А и кудри на нем молодецкие
До самого пояса.
И стоял Касьян немало число,
Стоял в земле шесть месяцев,
А шесть месяцев будет полгода.
Втапоры пошли калики ко городу Киеву,
Ко ласкову князю Владимиру;
Дошли они до чудна креста Леванидова,
Становилися во единый круг,
Клюки-посохи в землю потыкали,
И стоят калики потихохоньку.
Молоды Михайла Михайлович
Атаманом еще правил у них.
Посылает легкого молодчика
Доложиться князю Владимиру:
«Прикажет ли идти нам пообедати?»
Владимир-князь пригодился в доме,
Посылал он своих клюшников, ларешников
Побить челом и поклонитися им-то, каликам,
Каликам пообедати,
И молоду Касьяну на особицу.
И тут клюшники, ларешники
Пришли они к каликам, поклонилися,
Бьют челом к князю пообедати.
Пришли калики на широкий двор,
Середи двора княженецкого.
Поздравствовал ему Владимир-князь,
Молоду Касьяну Михайловичу,
Взял его за белы руки,
Повел во светлу гридню.
А втапоры молодой Касьян Михайлович:
Спросил князя Владимира
Про молоду княгиню Апраксевну:
«Гой еси, сударь Владимир-князь!
Здравствует ли твоя княгиня Апраксевна?»
Владимир-князь едва речи выговорил:
«Мы-де уже неделю другу не ходим к ней!»
Молоды Касьян тому не брезгует,
Пошел со князем во спальну к ней;
А и князь идет, свой нос зажал,
Молоды Касьяну-то ничто ему,
Никакого духу он не верует.
Отворяли двери у светлы гридни,
Раскрывали окошечки косящетые.
Втапоры княгиня прощалася,
Что нанесла речь напрасную.
Молоды Касьян сын Михайлович
А и дунул духом святым своим
На младу княгиню Апраксевну;
Не стало у ней того духу пропасти, —
Оградил ее святой рукой,
Прощает ее плоть женскую:
Захотелось ей – и пострада‹ла› она,
Лежала в сраму полгода.
Молоды Касьян сын Михайлович
Пошел ко князю Владимиру во светлу гридню,
Помолилися Спасову образу
Со своими каликами перехожими.
И сажалися за убраны столы,
Стали пить, есть, потешатися.
Как будет день в половина дня,
А и то калики напивалися,
Напивалися и наедалися.
Владимир-князь убивается,
А калики-то в путь наряжаются.
Просит их тут Владимир-князь
Пожить-побыть тот денек у себе.
Молода княгиня Апраксевна
Вышла из кожуха, как из пропасти;
Скоро она убиралася,
Убиралася и наряжалася,
Тут же к ним к столу пришла —
С няньками, с мамками
И с сенными красными девицами.
Молоду Касьяну поклоняется
Без стыда, без сорому,
А грех свой на уме держит.
Молоды Касьян сын Михайлович
Тою рученькой правою размахивает
По тем ествам сахарныем,
Крестом огражает, благословляет;
Пьют, едят, потешаются.
Втапоры молоды Касьян сын Михайлович
Вынимал из сумы книжку свою,
Посмотрил и число показал:
«Что много мы, братцы, пьем, едим, прохлажаемся,
Уже третий день в доходе идет,
И пора нам, молодцы, в путь идти».
Вставали калики на резвы ноги,
Спасову образу молятся
И бьют челом князю Владимиру
С молодой княгиней Апраксевной
За хлеб за соль его.
И прощаются калики с князем Владимиром
И с молодою княгинею Апраксевною.
Собрались они и в путь пошли —
До своего монастыря Боголюбова
И до пустыни Ефимьевы.
То старина, то и деянье.